АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

Помню, что самым большим моим огорчением по этому поводу был случай, когда я, выйдя во двор, тут же начал кричать считалку про крокодила, и, замешкавшись, уронил свою вкуснятину прямо на асфальт. Упал, конечно, мой бутерброд, как назло, вареньем и маслом вниз, и, конечно, ничего уже нельзя было исправить. Я в шоке стоял перед этим пропавшим для меня навсегда куском утраченного наслаждения, и мне очень хотелось плакать. И тут из четвёртого подъезда выбежал Сергей Езерский, с которым я даже не дружил, и без всякого «крокодила» предложил мне укусить свой бутерброд с яблочным повидлом. «Кусай ещё, — сказал он, очевидно увидев, как после первого укуса, изменилось моё лицо, — можешь вообще всё съесть, у нас этого повидла много, вот увидишь, сейчас пойду и намажу себе другой». Он ушёл, а я стоял посреди двора с чужим бутербродом в руках, и только тут громко заплакал.

Я вспоминаю, в какие игры мы, практически, послевоенные дети, не имея разнообразных игрушек и развлечений, играли в то время. Ну, будучи совсем маленькими, мы начинали с игры в фантики. Из обёрток конфет складывали плотные квадратики и на ровной поверхности лестничной площадки щелбанами стреляли своим фонтиком в фант партнёра. Кто попадал в чужой фантик, забирал его себе. Обёртки от карамелек ценились дёшево, их можно было обменять пять штук на одну «Мишку на севере», «Красную шапочку» или «Золотой Петушок». Я уже не помню всех правил, но помню, что каждый из нас ходил с огромной коллекцией фантиков в кармане, и были они для нас, порой, даже ценнее самих конфет. Главным поставщиком фантиков были, конечно, новогодние утренники в Доме Профсоюзов, где каждому из пришедших от различных профсоюзных организаций детей, выдавался пакет, сумочка или коробка с набором шоколадных конфет и мандаринов. Мог ли я предположить, что через много лет я буду автором сценария подобных главных республиканских новогодних утренников в Минском Дворце спорта.

Конечно, из наших дворовых игр были ещё и прятки, и лапта, и та же войнушка, и «казаки-разбойники». Последняя игра выходила за пределы двора, и мы носились по скверу на Юбилейной Площади, огороженному в то время металлическим забором с острыми пиками. Однажды, перепрыгивая через этот забор, мой приятель Толик поцарапал свои мальчишеские достоинства до крови. С криком «Ура!» он нёсся по скверу, и в пылу азарта, не замечая, что следом за ним струятся по асфальту багрово красные капли крови. Я первый заметил его ранение, игра остановилась, Толик упал на траву, держась обеими руками за своё «хозяйство», мы все испугались, что сейчас наш «казак-разбойник» умрёт здесь, прямо на траве, как герой Гражданской войны Щорс, но сбежались взрослые, подхватили Толика на руки и повезли в больницу. Как оказалось, рана была не смертельная, он только слегка оцарапал об этот острый забор мошонку, всё обошлось, но больше никто из нас через этот забор не прыгал, а Толик впоследствии родил двоих детей, и с этой царапиной, я надеюсь, жил долго и счастливо.

Другой дворовой игрой была «маялка». К кусочку меха от шубы или зимней шапки пришивался какой-нибудь тяжёлый кусочек железа, и эту «маялку» надо было подбивать к верху внутренней стороной стопы. Кто мог большее количество раз подбивать её вверх, до тех пор, пока она не упадёт на землю, тот и выигрывал. После того, как все участники выполнят процесс подбивания маялки, производился расчет. Эту игру я не любил, мастером в ней не был, пару раз проиграл, и больше в ней не участвовал. Зато очень любил другую нашу дворовую игру – «тюшку». Из оловянных ложек, которыми в основном пользовались военные, и которых в то время валялось множество во дворах, мы в песочных формах выплавляли «тюшку», которая с одной стороны была плоская, а с другой выпуклая, как полусфера. У каждого из нас тюшка была своя, её берегли, как зеницу ока и перед игрой «пристреливали». Обычно собиралось четыре-пять игроков, играли по три копейки, по пятачку, по десять или двадцать копеек. Складывали копеечки в стопку «решкой», то есть цифрами с номиналом вверх, отмеривали от неё шагами определённое расстояние, чертили черту, и каждый от этой черты бросал свою тюшку в сторону сложенных в стопку монет. Если тебе посчастливилось, тюшкой, попасть прямо в эту стопку, ты забирал сразу все монетки, то есть весь кон. Если же никто из бросавших, в стопку монет так и не попал, то тому, чья тюшка оказывалась ближе к монетам, доводилось первому разбивать кон, то есть, ударить своей тюшкой по монетам изо всей силы. Те монетки, которые после удара переворачивались и оказывались на земле вверх «орлом» перекочёвывали в карман ударявшего, оставшиеся неперевёрнутыми монеты пробовали по очереди тюшкой перевернуть другие игроки, в зависимости от расстояния от их упавшей тюшки до кучки монет, в порядке живой очереди. Этой игрой я увлекался всерьёз, играл с азартом, научился не ударять со всей силы, а лихо закручивать свою тюшку при ударе, что увеличивало вероятность перевёртывания монет, часто выигрывал, но не зарывался, предпочитая вовремя остановиться, уже имея в кармане какое-то количество выигранных денег. Наверное, ещё с той поры я умею вовремя остановиться в казино, выиграв что-то, легко выхожу из игры, и никогда не страдал «гэмблингом». Играл я в эту увлекательную игру до тех пор, пока однажды папа не увидел меня за этим занятием, и на этом моя «игра» закончилась. Были, конечно, и другие игры, скажем, «в ножички». Когда в сырую землю бросался открытый перочинный ножик сначала с колена, потом с руки, потом с локтя, потом с плеча, и наконец, с макушки головы, и ты мог сделать следующий ход, только если твой ножик после броска вонзался в землю. Играли, в основном, на щелбаны с оттяжкой. Скажу честно, я частенько приходил домой с красным лбом, почему и интерес к этой игре у меня как-то быстро угас.

Но самой великой моей страстью всегда, с самых детских лет, оставался в футбол. Двор наш на семьдесят процентов был покрыт асфальтом, там стояли наши «ворота» из кирпичей, портфелей, рубашек или штанов, и мы носились по этому асфальту из конца в конец, забывая про еду, сбивая проходящих соседей, падая, поднимаясь, царапая колени и спины, порой ломая руки и ноги, но всё равно, беспредельно счастливые. Как я уже писал, я мог носиться по двору с мячом до самого вечера, до темноты, и мне никак не хотелось бросать игру и идти домой, до тех пор, пока мама не кричала мне из окна, что уже поздно, и пора идти спать.

Как раз в это время я неожиданно получил хороший жизненный урок. Мне было лет шесть, когда однажды наша пожилая соседка, попросила меня сбегать «вниз» в сорок пятый гастроном на Замковой, он находился недалеко от нас, прямо под горой, и купить ей килограмм конфет «Бон-Бон», что-то типа «Раковой Шейки». Она дала мне рубль семьдесят на килограмм конфет, а потом добавила ещё 17 копеек, на ещё сто грамм этих же конфет, специально для меня, так сказать, вознаграждение за услугу. Я довольный помчался по улице, вниз с горы, во-первых, мне очень хотелось оказать этой доброй женщине услугу, а во-вторых, скажу честно, эти конфеты мне очень нравились. Я, запыхавшись, примчался в гастроном, и протянул кассирше деньги сначала на килограмм конфет, а потом на свои сто грамм. Кассирша выдала мне два чека – один для соседки, а другой – мой. Я подбежал к прилавку, и продавец, на ходу разговаривая с кем-то, наколола оба чека на острый штырь, и взвесив конфеты, протянула мне два кулька, каждый по килограмму. Я молча взял эти два одинаковых больших кулька, и вышел из магазина, дрожа от того нежданного счастья, которое мне вдруг привалило. Я уже начал довольный и счастливый вприпрыжку бежать в сторону дома, но тут внезапная мысль остановила меня. Я подумал, что тётя продавец через какое-то время заметит свою ошибку, начнёт плакать и рыдать, и придёт её начальник, и при всех покупателях будет её ругать, а потом возьмёт за руку и выгонит с работы. А ведь у неё, может быть, тоже есть дети, и им, как и мне, тоже захочется конфет, а купить ей им будет не за что. Я медленно повернулся и уже уверенным шагом направился назад в гастроном. Когда я подошёл к продавщице, протянул ей «ошибочный» кулёк, и, запинаясь, как мог, объяснил ей суть дела, она сняла все чеки со штыря, нашла те два моих, и внимательно посмотрела на меня. Потом протянула мне назад этот кулёк, погладила по голове и сказала: «Бери, бери мальчик, этот кулёк с конфетами тоже твой, ты заслужил их своим честным поступком, всегда поступай только так, и все тебя будут любить и давать тебе за это любые конфеты». Окрылённый я мчался домой, держа в руках мой сладкий трофей, и впервые понял, что честность и правдивость дорогого стоят.

Наш дом поставили на капитальный ремонт, и строители возвели вокруг фасада дома по всей его высоте строительные леса. Вы, мой современный читатель, даже представить себе не можете, какая это была радость для всех нас. Степень свободы для всех видов наших детских развлечений увеличилась в несколько раз. Мы носились по этим лесам, перепрыгивая с одного их этажа на другой, даже, не вполне представляя себе, что даже один, какой-нибудь, плохо закреплённый, болт, гвоздик или скоба, может кому-то из нас стоить жизни. Так сказать, глупое детское бесстрашие и наивная вера в своё бессмертие, из-за чего, я думаю, поплатилась своей жизнью не одна тысяча детей на шей планете. Но в нашем случае, к счастью, всё обошлось, а кончились наши игры на лесах из-за одного курьёзного случая. Дело было под Новый Год и, поскольку, как я уже упоминал, холодильников тогда не было, все выставляли приготовленные закуски к праздничному новогоднему столу прямо на настил этих лесов, благо каждый из них проходил прямо под окнами. И вот, накануне Нового Года, мы, как всегда устроили весёлую беготню по этим настилам, и кто-то из нас, а может быть даже не кто-то один, в пылу игры, не заметив выставленных тарелок, пробежался прямо по этим закускам. Представляю разочарование, обиду и даже горькую боль хозяев и гостей этой квартиры, когда на стол были выставлены тарелки с деликатесами, скажем, с каким-нибудь винегретом, мясным салатом, заливной рыбой и холодцом, в которых прямо посреди блюда были впечатаны следы наших башмаков не самой идеальной чистоты. На наше несчастье, хозяином этой квартиры оказался начальник какого-то главка. После Нового года на нашу стройку приставили сторожиху со свистком, и на этом наши развлечения прекратились. Правда, на время этого ремонта во дворе построили времянку, небольшую избушку для бетономешалки, и кто-то из «заезжих» пацанов из соседних дворов, придя в наш двор, балуясь, прыгал на крыше этой времянки, и конечно, провалился прямо на бетономешалку, сломал руки, ноги, но, к счастью, остался жив. Это для нас был ещё один назидательный момент в вопросе безопасности наших бесшабашных дворовых игр.

Потихоньку, вместе с немногочисленными деревьями внутри нашего двора, росли и мы. Стали появляться и несколько другие занятия и интересы. Так, лично я где-то в шесть с половиной лет влюбился сразу в обеих, лет по восемнадцать, сестёр Порошиных, живущих в нашем первом подъезде и в их ровесницу Карину, живущую во втором. Сёстры Порошины были двойняшками, правда, абсолютно разными, одна блондинка, другая брюнетка, но обе тоненькие, хрупкие, стройные и, как мне казалось, очень красивые. Они обе участвовали в дворовых танцах под патефон и водили дружбу с нашими старшими товарищами. Что касается Карины, то там было нечто другое. Она была очень высокая, вся какая-то величественная, с довольно крупными формами, в общем, полностью соответствовала термину, который я потом узнал — «женщина в теле». Она не снисходила до дворовых танцев под патефон, за ней приходили элегантные молодые люди с букетами цветов, и она нарядная и ослепительно красивая уходила вместе с ними куда-то в загадочную неизвестность. Когда она своей упругой походкой шла по нашему двору, я с замиранием сердца, украдкой, смотрел ей вслед, и ловил себя на мысли, что мне хочется подойти к ней, и её потрогать. По моему, она что-то заметила, потому что однажды подошла и, улыбаясь, ласково потрепала меня по щеке, чему я, конечно, был несказанно рад. Так закончились те две или, скорее, три моих безответных дворовых любви, которые тоже навсегда остались в моей памяти светлым, тёплым пятном.

На третьем этаже, в большой отдельной квартире жила семья из трёх человек по фамилии Толочко. Глава семьи был очень весёлый, добрый человек, директор минского механического завода «Гастелло». У него была тихая, добродушная жена, всегда, даже летом ходившая в шерстяном платке, повязанном не на голове, а через всю грудь и плечи. Их сын Коля, был первым дворовым хулиганом и обалдуем. Он был старше меня всего на год, но я с ним никогда не водился. Он всё время всех задирал, подначивал и высмеивал. А любимой его песней, которую он распевал на весь подъезд была: «Вдруг из гардероба высунулась ж..па, а что, да, ничего, жёлтые ботинки, а откуда, почему, я..ца в серединке». И ещё, как сейчас помню, из его репертуара: «Ехал на ярмарку Ванька холуй, за три копейки показывал…», ну и так далее. Конечно, его отец всячески воспитывал иногда даже ремнём, но всё это было безуспешно. В отличие от сына, отец был доброжелательный, улыбчивый, очень приветливый человек, и когда я проходил мимо его сарая, находящегося на краю двора, где он по выходным рубил дрова для своей печки, он всегда окликал меня по имени, заводил со мной разговор про моё пацанское житьё-бытьё. Скажу честно, по выходным я частенько старался оказаться возле его сарая. Однажды, выйдя в выходной день во двор, я увидел, что знакомый сарай закрыт, и был ошарашен страшной вестью, что дядю Толочка вчера убили. Как мне рассказал мой папа, который с ним тоже дружил, тот вёл, как обычно, приём по личным вопросам, когда в кабинет к нему зашёл какой-то, ранее уволенный им пьяница и разгильдяй, и на глазах у секретарши зарубил его топором. Хоронили соседа в заводском Доме Культуры, и хоть, как вы уже знаете, я всегда боялся покойников и похорон, попросил папу взять меня с собой. На похороны собралась тьма народу, я крепко держал папу за руку, и он, поняв моё состояние, внутрь не пошёл. Я мысленно попрощался с ним, и мы с папой молча пошли домой. Пожалуй, это была первая большая потеря в моей жизни. После этого жена его прожила недолго, вскоре умерла от рака, в квартире остался один Коля-раздолбай, который сошёлся с женой одного из наших соседей, Нелей. Иногда они вместе ползли пьяные по лестнице к Коле домой, и в один прекрасный день в пьяном угаре, о чём-то поспорив, эта Неля пырнула нашего Колю ножом, прямо в сердце, после чего он с ножом в груди ещё выбежал на лестничный пролёт, что-то прокричал, упал, и умер на месте. Неле дали 10 лет, но вышла она лет через шесть, так как там неожиданно, вдруг, забеременела. Потом она с ребёнком недолго пожила в Колиной квартире, вышла замуж и тихо съехала. Так до конца нашего расселения эта квартира и пустовала, очевидно, несмотря на дефицит жилья, в эту нехорошую квартиру никто не хотел въезжать.

Мне часто вспоминается какие удивительные метаморфозы происходили в нашей жизни в те времена. С одной стороны, меня, ещё совсем маленького, ну, годика четыре, может пять, папа в день получки взял с собой в поход за продуктами. Судя по всему, это были ещё сталинские времена, мы с папой пришли в большой гастроном на Площади Ленина, рядом с Домом Правительства, и по ассортименту, выставленных на витринах и на полках продуктов, я впервые увидел, что такое «райская благодать». За прилавками продавцы в белоснежных халатах и передниках, за их спинами большие деревянные бочки с чёрной и красной икрой, огромные, аппетитные копчёные красные и белые рыбины, висящие на крючках палки и кольца разнообразных копчёных колбас. Я с удовольствием читал по слогам название продуктов на этикетках — окорок, шинка, шейка, ветчина, грудинка, корейка, кучи всяких других, неизвестных мне, копчений и солений, голландские сыры с плесенью, апельсины, ананасы, птичье молоко, зефир и мармелад в шоколаде, да разве всё это великолепие можно здесь перечислить. Я стоял, как завороженный, смотрел на это великолепие, и слюнки текли у меня аж до самого подбородка. Потом мы с папой несли много чего из этого сказочного богатства домой, и я не мог дождаться, когда мы, наконец, доедем, и как мы все вчетвером сядем за стол и будем угощаться всеми этими прекрасными деликатесами. Потом пришли другие, как теперь говорят, хрущёвские времена. Зима, холод, пустоватые прилавки в гастрономах, мы с мамой стоим в длинной очереди за белым, а на самом деле, серым по цвету батоном, которые отпускают не больше одного в одни руки. Я стою, уже прилично замёрзший, рядом с мамой, периодически считаю сколько человек осталось до заветного входа в хлебный магазин, вспоминаю тот гастроном напротив Дома Правительства, и своим детским умом не могу понять, почему, куда и зачем, всё это чудо исчезло.

Помню наш первый телевизор. До этого мы ходили «на телевизор» в контору домоуправления, которая была на первом этаже, и где стоял их небольшой «Рекорд». Кто-то из жильцов убирал там вечерами, и они пускали нас на время уборки посмотреть любимые фильмы – «Чапаев», «Максим Перепелица» или «Солдат Иван Бровкин». Иногда ходили смотреть телевизор к кому-то из соседей, усаживаясь в чьём-то доме в два-три ряда. И, вдруг, такая огромная радость, мы идём покупать наш собственный, свой телевизор! Мы с братом упросили папу взять нас с собой, была зима, папа, на всякий случай, взял с собой санки, если не удастся поймать такси, мы пришли в музыкальный отдел ГУМа, выстояли очередь, потом папа долго оформлял кредит, потом нам вынесли огромную коробку с надписью «Телевизор Беларусь», мы погрузили её на санки, и счастливые повезли покупку в сторону дома. По дороге папа все же поймал такси, мы подняли телевизор домой, распаковали это блестящее деревянно-пластмассовое чудо со встроенным радиоприёмником и проигрывателем, и чувствовали себя самыми счастливыми детьми на земле. И не беда, что экран совсем небольшой, и что к нему для увеличения надо было приставлять огромную водяную линзу, главное, у нас дома был теперь свой настоящий праздник, наш любимый, родной телевизор.

Хочу рассказать и о некоторых других наших соседях, так или иначе, сохранившихся в моей детской памяти. Хотелось бы сказать о семье Палей, которые долгое время были друзьями нашей семьи. Глава семьи, дядя Миша был очень добрым и бесхитростным человеком. Однажды, когда наш дом был на капитальном ремонте, и мы жили у родителей, он больной ехал к нам через весь город, чтобы сообщить, что в ванных будут класть кафель, но для этого надо срочно подать заявление. Его жена, Клара, заменила нам Зубкевичиху, когда та переехала в новый дом, и теперь во время наших простуд, уже её заботливой рукой поставленные банки, громоздились на наших спинах. Интересна её судьба. Во время войны она вместе с детским садом осталась в Минске, когда туда вошли немцы. Она была светловолосой девочкой, и когда немцы отбирали еврейских детей, чтобы отправить их в гетто, один сердобольный немец (были среди них и такие), легонько вытолкнул её в сторону из смертельной шеренги, и её подобрала какая-то простая русская женщина, которая спасала её все четыре года войны, и передала Клариной матери, когда та вернулась из эвакуации и разыскала её. Кстати, когда я подрос, Кларина мать уже была старой, полуслепой, полуглухой женщиной, и когда мне срочно нужна была небольшая сумма, а в доме днём никого, как правило, кроме неё, не было, я звонил ей в дверь, и у нас происходил примерно такой громогласный диалог.

— Кто это?

— Здравствуйте, это Сёма ваш сосед из восьмой квартиры.

— Здравствуйте! А что вы хотели?

— Вы не могли бы одолжить до вечера три рубля?!

— А кто это?

— Это Ваш сосед, Сёма из восьмой квартиры.

— А-а-а, а чего вы хотели?

— Вы не могли бы одолжить до вечера три рубля?!

— Три рубля?

— А кто это?

— Это Ваш сосед из восьмой квартиры.

— Из какой?

— Из восьмой!

— А чего вы хотели?

— Мне надо до вечера одолжить три рубля!

— А кто это?

— Это Сёма!

— А-а-а, так это ты, Сёма? А какой Сёма?

— Из восьмой квартиры!

— А что вы хотели?

— Ничего не хотел, будьте здоровы!

Я отходил от двери, шёл наверх, домой, а из-за дверей мне вслед продолжало звучать:

— А кто это? Что вы хотели?

Кстати, дочь тёти Клары и дяди Миши, Люда стала потом хорошей подругой моей жены, и пока она не уехала в Израиль, а мы в Америку, мы много времени проводили вместе дружно и весело.

Мой детский товарищ, Лёня Певзнер, в квартире которого я из наушников слушал сообщение о смерти Сталина, потом часто встречался мне по жизни, и когда они переехали в другой дом, я часто приходил в их новую квартиру, где его родители всегда встречали меня тепло и радушно. Он работал начальником цеха в артели для глухонемых и слепых, и мы встречались с ним случайно, почему-то, в основном, в ресторанах. Кстати, в нашем доме, в третьем подъезде жила семья супругов – глухонемых, и у них были двойняшки, мальчик и девочка. Оба ребёнка были абсолютно нормальными. Сын Вова вырос в рослого, крепкого парня, поступил в институт, а его сестра Тома стала очень красивой девушкой, вышла замуж и уехала в другой город, частенько навещая родителей. Во втором подъезде жила семья Слепян. Отец работал в Райисполкоме, был шумным, крикливым, со скрипящим голосом, жена у него была под стать мужу, и когда она выходила во двор, было ощущение, что её голос заглушает шум уличных автомобилей. У них был один сын, Валик, большой ловелас, постоянный участник дворовых танцев под патефон и одевавшийся, как настоящий стиляга. Через много лет, когда я уже был в числе авторов, пишущих для эстрады, я встретил Валика в Филармонии, как оказалось, он там работал администратором. Когда я при встрече, сказал артисту Виктору Синайскому, с которым я работал, что знаю их администратора с детства, тот мне ответил:

— С детства, это хорошо, но он не администратор!

— А кто же он? — спросил я.

— Он не администратор, он — недоразумение!

Оказывается, по его вине бригады артистов застревали в каких-то далёких «дырах» где-нибудь в глубинке, и подолгу сидели без зарплаты. Вот тебе и ловелас, и танцор, и стиляга.

А в четвёртом подъезде жил мой ровесник, Феликс Цитрон. Его папа всё время чинил во дворе свою машину, а его мама была как раз той Люсей, о которой я как-то подслушал, что она где-то «гуляла». Феликс, почему-то, часто ходил сопливым, всё время что-то жевал, его за что-то часто наказывали, и его плач раздавался на весь двор. Потом Феликс вырос, переехал в Москву, стал известным ювелиром, женился на актрисе театра на Таганке. Однажды, когда я приехал в Москву в командировку, его жена Таня сделала мне билет на спектакль «Три сестры» в постановке Любимова, где она играла одну из сестёр. В спектакле было занято много звёзд, но Высоцкого в этот день не было. Потом, уже живя в Америке, я нашёл Феликса в Торонто, позвонил ему, Таня взяла трубку, я поблагодарил её за тот подаренный мне спектакль, и в ответ на том конце провода раздались рыданья. Как оказалось, Феликс открыл в Торонто успешный ювелирный бизнес, ну, а Таня работала водителем школьного автобуса и безмерно страдала и скучала по своей профессии, по своему театру, и по тому времени.

На третьем этаже, «под Феликсом» жил Ваня Генгрос, родители которого были из Поволжских немцев. Ваня тоже был хулиганом и дворовым «бандитом», все во дворе боялись его, и вдруг, через несколько лет с ним произошла поразительная перемена, он стал совсем другим человеком, и виной тому была обычная семиструнная гитара. Вечерами он выходил во двор с этой гитарой, садился на скамейку в центре двора, и начинал петь. Репертуар был блатной и какой-то псевдо-любовно лирический, но играл он просто виртуозно. Я не знаю, где и когда он успел научиться так здорово петь и играть на гитаре, но он, вдруг, стал героем и любимцем всего двора. Вокруг него всегда собиралась толпа молодёжи, девчонки млели, а я, семилетний пацан, молча стоял в стороне, и завидовал Ване, нет, не вниманию девочек, и не его внезапно нахлынувшей популярности, я завидовал его умению так петь и играть. Я потом пробовал сам овладеть этим инструментом, но у меня ничего не вышло. Кое-что из знакомых мелодий я уже научился подбирать, но к моему огромному сожалению, самостоятельно стать «гитаристом» у меня так и не получилось, хоть в студенческие годы в КВНе я «напелся» вдоволь. Но я опять забежал вперёд, и несколько отвлёкся от того времени и от рассказа о моём доме.

Помню, что во дворе была ещё одна колоритная фигура, умственно отсталый инвалид Володя. Ему было лет 50, но ум у него был детский. Он был очень добр и приветлив, всегда радостно бежал навстречу всем, кто входил во двор, протягивал руку и почтенно кланялся. Мальчишки часто дразнили его, обижали по всякому, а он, с виду взрослый, лысоватый и седоватый человек, в ответ только закрывал кепкой лицо, и по-детски плакал. Мне было жаль Володю, и я как мог, старался защищать его. Многие из взрослых пытались что-то объяснять нашим дворовым мальчишкам, одёргивать их, но это мало помогало, дети в окрестных дворах были разные, не все понимали его проблемы, и не все могли удержаться от насмешек, унижений и даже жестокости. Но однажды, гуляя во дворе, я стал свидетелем совсем неожиданной для меня сцены. Кто-то из пацанов опять устроил «цирк» над Володей, видимо уж очень они его достали в этот раз, и я увидел, как добрейший и тихий Володя поднял с земли увесистый камень и ударил им обидчика по голове. Тот сначала, даже как-то опешил, а увидев, как по его лицу с макушки потекла кровь, сам заплакал на весь двор, и помчался домой. Сбежались взрослые, вызвали скорую, Володю старенькая мать тут же увела домой, появился участковый, который стал всех расспрашивать, как это случилось, и хоть именно меня в силу моего малого возраста он расспрашивать не стал, я подошёл сам и рассказал всё, что видел в этот день и намного раньше. Володю участковый трогать не стал, тот назавтра выйдя во двор, уже позабыл о происшедшем, снова подбегал к каждому встречному и протягивал руку, а потерпевший только через пару дней показался на улице с забинтованной головой, но Володю уже обходил стороной, и с этих пор его в нашем дворе обижать перестали.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s