АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

Я с нетерпением стал ждать приезда этого арестанта с туберкулёзом наперевес, мысленно представляя как я буду защищать родителей и старшего брата от нападок этого бандита, почему-то выпущенного на свободу. Однако, к моему разочарованию, «арестант» оказался добрейшим, тихим, побитым жизнью человеком, с радостью воспринимавшим все атрибуты цивилизации в виде чистого полотенца, умывания под краном по утрам и зажаренной им лично яичнице на деревенском сале, которой он готов был поделиться со всеми соседями. Форма туберкулёза у него оказалась «закрытой», он как-то ласково называл меня Сэмэн, я называл его дядей Лёней, перестал его бояться и мы с ним даже как бы подружились. Скажу честно, мне потом долго не хватало его на кухне, когда мы переехали в отдельную квартиру.

Вообще, наш дом был очень своеобразным, хотя, наверное, это только мне так кажется, потому что в то время все дома были примерно одинаковыми. Но я-то жил именно в моём доме, и так как для современного человека понятие «мой дом» звучит, как упоминание о своём собственном доме, особняке, коттедже или вилле, я же, говоря о «моем доме», имею ввиду мой четырёхэтажный, четырёхподъездный, тридцати шести квартирный жилой дом, который для меня до конца жизни останется каким-то особенным домом, домом моего детства.

Самыми таинственными местами в нашем доме для меня и моих ровесников были, конечно, чердак и подвал. На чердаке, в основном, хозяйки сушили постиранное бельё, а мы, играя в прятки или в войну, с самодельными автоматами в руках, пробирались по чердаку из одного подъезда в другой, чтобы обмануть «противника». На чердаке было загадочно и таинственно, иногда, честно скажу, даже страшно, мне порой казалось, что вот из тёмной ниши или из-за кирпичной колонны выскочит какой-нибудь бандит или грабитель. Грабить там было нечего, но, по правде сказать, развешенное бельё иногда пропадало. И, хоть двери на чердак были всегда открыты, и изредка там ночевали какие-нибудь бомжи, не думаю, что воровать бельё специально приходил кто-то с улицы, скорей всего, соседи ленились сами стирать, и воровали постиранное бельё друг у друга.

Кстати, как ни странно, но заводилой в наших чердачных играх была девчонка из третьего подъезда, Валя Крикова. Я хорошо помню, как забравшись по пожарной лестнице почти до крыши, она прыгнула оттуда прямо в снежный сугроб во дворе, и как ни в чём не бывало, побежала дальше. Не помню, чтобы кто-то из нас, мальчишек, захотел повторить этот прыжок.

Подвалы нашего дома — это уже совсем другое дело. В разгар, как я теперь понимаю, «холодной» войны в каждом подвале оборудовали бомбоубежище, что нашим военным играм придавало особенный колорит. Несмотря на происки американских империалистов, войны никакой в нашем доме пока ещё не было, огромные и тяжёлые с виду запоры открывались довольно легко, и поэтому область использования жильцами нашего дома этого важного военного объекта выходила далеко за пределы его прямого назначения. Помню, мы дети бегали в подвал смотреть, как жители дома постарше, молодые парни и девушки танцевали там под патефон. Летом патефон выносился во двор, и танцы происходили прямо на асфальте двора, под пристальными взглядами старушек-соседок и бдительных родителей. Очевидно, по нормам строительства, бомбоубежище должно было иметь запасной аварийный выход, поэтому посредине нашего и так небольшого скверика появилось бетонное сооружение кубической формы с бойницами на все четыре стороны, металлическими лестницами и подземным ходом, ведущим из этого скверика в глубь бомбоубежища, под наш дом. Огорчённые взрослые пытались ходить в исполком и протестовать против этого монстра в центре двора, но защита жителей дома от нападения агрессора была, конечно, важнее и бетонный короб остался стоять во дворе до скончания века. После похода в исполком нам завезли одну деревянную беседку из натурального дерева и поставили её на краю двора. Мы, конечно, её тоже использовали в наших военных играх, но с бомбоубежищем, всё-таки, ничто не могло сравниться. Ну, что за прелесть, когда можно, скажем, войти в подъезд, а через пять минут вынырнуть прямо посреди двора. В этом подземном переходе всегда было чертовски темно, но нас это не смущало, потому что наши «фонари» на лбу, искры из глаз, и набитые о железо и бетон шишки, вполне достаточно «освещали» весь процесс наших игр и сражений.

Вспоминаются разные и курьёзные случаи, связанные с нашим подвалом. Помню, мы с другими детьми играли во дворе, а одна из мамаш, огромная еврейская женщина по имени Геня, бегала по двору и искала свою пятилетнюю дочь Аллу. Нашла она её, именно, в подвале, где та играла в какие-то песочные игры со своим ровесником Сашей. Помню, как эта тётя Геня, держа плачущую дочку за руку, бегала по двору и во всё горло кричала, что этот негодяй и бандит «туда» ей песок насыпал, поэтому, когда они вырастут, он обязан будет на ней жениться. И как этот пятилетний «бандит и негодяй», испуганный и растерянный, стоял у входа в подвал, жалобно всхлипывал, размазывал слёзы по щекам и всё время повторял, что больше не будет, хотя жениться при этом не обещал.

И ещё одна забавная история, когда мой сосед Валик Хайминов, лет шести, заигравшийся и поленившийся подняться домой, сходил «по большому» прямо в подвале. Кто-то из жильцов, спускавшийся в свой сарай, заметил это и сообщил его матери. Мама его была татаркой, что для нашего дома тогда было редкостью. Я никогда не забуду, как весь двор наблюдал такую картину: двери подъезда открыты настежь, плачущий Валик идёт впереди с совком, полным своей детской «шалости», а за ним поднимается его мама, и бельевой верёвкой вовсю хлещет его по спине и по заду. Скажу честно, хоть запах, исходящий от этой процессии был не самый приятный, мне было от души жаль Валика, и я тоже заплакал. Через много лет я встретил Валика в Главном корпусе Университета на концерте Андрея Миронова. Несмотря на пролетевшие десятки лет, мы узнали друга, тепло пообщались в перерыве, и я узнал, что Валик кандидат физико-математических наук, доцент университета. Мы вспомнили со смехом и тот трагикомический случай, и Валик поблагодарил меня за соучастие и сочувствие в тот «роковой» для него день.

Приведу ещё несколько историй из моей детской жизни, связанных с моими соседями. Слева от нас в двухкомнатной квартире жили две семьи. В одной из них, семье Прохорчиков, было два пацана, оба чуть помладше меня, и эта семья отличалась тем, что когда их папа крепко выпивал, он брал в руки гармошку и заставлял сыновей плясать под неё, пока сам с этой гармошкой в руках не засыпал. Тогда не было органов опеки, защитников прав детей, поэтому пляски под гармошку происходили каждую субботу, но, несмотря на это, а может быть, и благодаря этому, Витя и Саша выросли высокими, крепкими и здоровыми.

Их соседями по кухне были наши дальние родственники, семья Шульман, которая состояла из родителей и тоже двух пацанов, Гены и Ромы. Глава семьи дядя Лёва был инвалидом войны без обеих ног, и ходить он мог только с протезами. Жили мы и они на четвёртом этаже, конечно, без лифта. Непонятно, какой идиот выделил ему квартиру на четвёртом этаже, но он был рад и этому, ведь раньше они жили в бараке. Иногда я видел, как идя с работы домой, дядя Лёва, скрипя протезами, медленно поднимается по лестнице, опираясь на палочку и отдыхая на каждой ступеньке. Пару раз, когда я играл у них дома с их детьми, я видел, как он, наконец, поднявшись и зайдя в комнату, садился на кровать и снимал протезы. Меня он не стеснялся, так как я был всё-таки, каким-никаким, родственником и завсегдатаем в их доме, а может быть он как-то ощущал моё искреннее детское к нему сострадание. Обе ноги были у него ампутированы прямо до колен, он долго разматывал бинты на своих культях, и я видел два багрово красных, кровоточащих обрубка его ног, которые после обтирания мокрым полотенцем из принесённого кем-нибудь из нас тазика с холодной водой, с облегчённым вздохом клал на кровать. Кроме этого горького вздоха, я никогда не слышал от него, ни на нашей многоэтажной лестнице, ни на улице, ни у него дома, каких-нибудь стонов, вскриков от боли, или жалоб на свою инвалидность. Мы все были очень рады, когда дяде Лёве выдали бесплатно, так называемую, инвалидку с брезентовым верхом, некое подобие автомобиля. Дядя Лева научился ездить на этой машине, с огромным шумом заводил её по утрам, и с радостной улыбкой отправлялся на ней в свою типографию. Гаража у него не было, «инвалидка» эта парковалась им прямо во дворе, и когда он надолго попал в госпиталь, какие-то юные хулиганы раздели, разбили и разнесли этот несчастный автомобиль в пух и прах. Я видел, как вернувшись из госпиталя, наш дядя Лёва со слезами на глазах стоял у этой разбитой машины и не мог проронить ни слова. Справедливости ради, скажу, что ему позже выдали новую, такую же, но более навороченную машину, и дали отдельную квартиру на втором этаже элитного дома прямо в центре города. Для меня, пятилетнего пацана вся эта история стала очень хорошим уроком. Прошло уже много лет с тех пор, дяди Лёвы давно нет на свете, но всю свою жизнь я потом испытывал огромную жалось и сострадание к людям, лишившимся рук или ног, и как мог всегда старался помогать им.

Но вернёмся к нашему двору. Младший сын дяди Лёвы, Рома был страшным хулиганом, воровать начал лет с трёх, то ли это была какая-то детская клептомания, то ли просто хобби, то ли ранняя преступная наклонность, но стоило ему только зайти к нам в гости, а жили мы «дверь в дверь», как тут же моментально что-то начинало пропадать, причём не только детские игрушки, но и всякие сувениры, часы, косметика, даже, просто, красивые пуговицы. Обращения к его родителям не помогало. Дошло до того, что мы перестали открывать ему дверь, притворяясь, что никого нет дома. Потом Рома вырос, со временем перестал воровать, и уехал в Америку. Связь я с ним потерял, но по приезду в Америку, узнал, что Рома здесь занимался частным извозом, водил такси, траки, потом потерял работу. Один из наших общих родственников, Миша Берковский, стал довольно крупным бизнесменом в Нью-Йорке. Рома обратился к нему за помощью с трудоустройством. Тот устроил его на русскую базу безалкогольных напитков. В первом же рейсе с траком, полным бутылок Боржоми (а эта минеральная вода тогда продавалась только в стеклянной таре), Рома врезался в опору какого-то моста или эстакады, трак перевернулся, и по улицам Нью-Йорка долго ещё текли реки благородной грузинской минеральной воды.

Его старший брат Гена пошёл в отца, был очень добрым, тёплым, отзывчивым и несколько наивным человеком. В Минске он работал маляром, и летом ремонтировал нашу школу, которая стояла рядом с нашим домом. Когда родилась наша дочь, и мы привезли её из роддома, он, увидев нас из окна, забежал к нам прямо в запачканной красками спецовке, и оказался первым, кто увидел и взял на руки нашу новорожденную дочь. Мы не стали его одёргивать, уж очень он был искренне умилён и счастлив. Гена был высокого роста, хорошо сложён, очень прямолинеен и прямодушен. Из-за этого и оказался замешан в одной криминальной истории. Однажды он ехал в битком набитом троллейбусе с работы домой, и вдруг почувствовал, что возле него, или, точнее сказать, об него, кто-то трётся. Он обернулся и увидел, улыбающегося ему мужчину с горящими глазами. Гена предложил ему выйти, тот с радостью согласился, очевидно, надеясь на романтическое свидание, они зашли в какую-то подворотню, и Гена избил незадачливого попутчика до полусмерти. Сбежались прохожие, приехала милиция, обоих забрали в участок, но, узнав, что он избил «пидора» за то, что тот к нему приставал, Гену отпустили без всякого протокола. Было начало 70-х годов, о равноправии сексуальных меньшинств тогда в Союзе и слыхом не слыхивали, и геев считали подонками и отбросами общества.

Когда мы с женой получили небольшую, отдельную квартиру моих родителей, которые с младшим братом въехали в трёхкомнатную в новом микрорайоне, мы с женой решили сделать «европейский» ремонт, достали по блату какие-то крутые, очень дорогие, самоклеящиеся финские обои и я попросил Гену помочь их наклеить. Мы с Геной бились с этими обоями полдня, но они никак не хотели самоклеиться. Гена даже предложил прибивать их гвоздями к штукатурке. Но потом он притащил какой-то отечественный клей и мы клеили импортные обои на наш советский клей. Закончив работу, Гена довольно похлопывал по красивой стенке коридора, и довольно улыбаясь, просил признать, что он всё-таки мастер своего дела, нашёл выход из такого трудного положения. Потом мы выпили с ним за новоселье, за европейский ремонт и за здоровье наших общих родственников. Я отдал ему оставшиеся излишки этого обойного импорта и проводил до остановки троллейбуса. А назавтра вся наша финская красота со всех стен в коридоре поотклеивалась и наша прихожая представляла жалкое зрелище. Со всех стен свисали закрученные трубки обоев, как женские бигуди. Я тут же помчался на Комаровский рынок, купил наши обычные, недорогие бумажные обои, нанял каких-то маляров, и они за три дня привели квартиру в порядок. Гене я ничего сообщать не стал, зная его ранимую натуру, не хотел огорчать его и расстраивать. Позже я с ним встретился уже по приезду в Америку, мы тепло и по-родственному общались, но вскоре, к моему огромному сожалению, он заболел раком и умер. Светлая ему память.

Но вернёмся опять к нашему дому. Справа от нас, жили тоже две семьи на общей кухне. В одной комнате жил мой приятель Шурик Акулич, у которого отец работал ретушёром (была тогда такая профессия) в центральной белорусской газете «Звязда». Он зачастую брал работу на дом, и мы с Шуриком с замиранием сердца следили, как ловко он подкрашивает глаза, брови, губы и уши «выдающихся героев труда, ветеранов войны и заслуженных деятелей науки и искусства». Со временем он начал доверять часть работы и нам, и теперь я могу похвастаться, что и я оставил свой след в истории, и в каких-то старых подшивках солидной республиканской газеты тех далёких 60-х годов, можно найти отретушированный и моей детской рукой портрет Никиты Сергеевича Хрущёва, Юрия Гагарина или какой-нибудь знатной доярки колхоза имени Ленина.

Кстати, забегая вперёд, скажу, что с этим Шуриком для меня связана одна трагикомическая история. Мы уже учились в классе пятом, когда наш сосед из второго подъезда Валик Хайницкий сообщил, что он знает одно клёвое место, городскую баню на Площади 8-го Марта, куда можно ходить подглядывать в окна женского моечного отделения. И вот вечером человек пять-шесть пацанов из нашего двора, в числе которых были Шурик и я, перелезли через забор бани и стали заглядывать в окна. Однако в помещении висел пар, все стёкла были запотевшие, мелькали какие-то тазики, мочалки и размытые части распаренных женских тел, в общем, толком разглядеть ничего было нельзя, и я, потеряв интерес к этому дурацкому занятию, стал оглядываться по сторонам. И тут я увидел, что к нам приближается какая-то тень в белом халате. Человек одной рукой придерживал на груди полы халата, а в другой руке я увидел милицейскую фуражку. Крикнув «Атас!», я помчался к забору, на ходу увидел, что все бросились врассыпную, человек в белом ринулся за кем-то из нас, полы халата разошлись и под ним действительно мелькнула милицейская форма. Не буду рассказывать, как одним махом я перепрыгнул злополучный забор, как мчался по улицам, запыхавшись прибежал домой и закрылся в туалете. Я допоздна подходил к входной двери, прислушивался, не идёт ли Шурик, но так и не дождался, и пошёл спать. Утром, когда его родители, по моим расчётам, должны были уйти на работу, я осмелился постучать в его дверь. Он открыл мне, обиженно посмотрел на меня и я увидел, что он едва сдерживает слёзы. У него было слегка надорвано ухо, небольшой синяк под глазом и ссадины на руках. Милиционер, поймав его, прямо там слегка отмутузил, чтоб неповадно было, и притащил в отделение. Вызвали родителей, те прямо там устроили ему ещё одну приличную взбучку, и забрали домой. Организатор похода Валик трясся тогда от страха больше всех, так как был на два года постарше нас, и ему могло «влететь» тогда по полной. Но, к счастью, всё обошлось. И хотя я «отважно» во всё горло крикнул тогда «Атас!», меня почему-то долго мучила совесть, что я сумел смыться, а Шурик – нет, и у меня было такое ощущение, что я сбежал с поля боя, оставив друга в беде. К тому же, несмотря на раны, давление со стороны милиции, родителей и учителей, Шурик никого из нас так и не выдал, что и усиливало моё чувство вины. Но мы продолжали дружить, иногда, уже со смехом, вспоминали тот случай, но на этом наши совместные сексуальные опыты под окнами бани закончились.

Соседями Шурика по общей кухне была семья Зубкевичей. В одной большой комнате жила пожилая женщина с двумя взрослыми детьми сыном и дочкой, и сын дочери, почти мой ровесник, по имени Виталик. Эта пожилая женщина обладала удивительным даром лечить людей. Я к своему стыду, хотя она помногу и подолгу занималась моим здоровьем, не помню, как её звали, потому что все в доме называли её просто Зубкевичиха. Когда я заболевал, я с нетерпением всегда ожидал её прихода. Она заходила в домашнем халате, со своими домашними медицинскими инструментами, чтобы поставить банки, горчичники, или просто дать какой-нибудь нужный совет. Эта пожилая, совершенно посторонняя женщина излучала столько добра и света, что казалось только от одного её прихода можно было вылечиться от всех болезней. Прошло уже много лет, моей дорогой Зубкевичихи уже, наверняка, нет на свете, но я навсегда сохранил в памяти то тепло, которое исходило от её морщинистых рук, от её доброй улыбки.

Так вот, её внук, Виталик был младше меня на год, и мы с ним по-соседски крепко дружили. Любимым нашим занятием было уединиться от взрослых, накрыть два стула каким-нибудь одеялом и затеять игру в автомобиль, танк, самолёт, вездеход, или что-нибудь в этом роде. После долгой «езды» или «полётов» мы, как правило, останавливались для «дозаправки» и необходимости подкрепиться самим. И абсолютно не знаю почему, но подкреплялись мы всегда только чёрным хлебом и луком с солью, запивая это холодной водой. Может быть, нам казалось, что путешественники и должны уметь поддерживать себя столь скудным набором пищи, а может быть, лук и хлеб тащить из дома куда-нибудь на чердак было сподручней, но помню, что ели мы это с большим удовольствием. Кстати, к сожалению, это умение потреблять пищу без разносолов пригодилось Виталику и в будущем, он оказался, как говорится, в местах, не столь отдалённых. Зубкевичи получили отдельную квартиру, и всей семьёй переехали в довольно неблагополучный район на улице Гвардейской. Виталик, подростком связался с дурной кампанией. Сначала они ограбили ларёк с пивом и сигаретами, попались, и на несколько месяцев Виталик угодил в детскую колонию. Потом, выйдя оттуда, они вместе с гвардейскими пацанами придумали новый способ дохода. Холодильников тогда ещё не было, поэтому люди, жившие выше первого этажа, зимой вывешивали сетки с салом, мясом и другими продуктами за окно. Так вот, его компания ходила с длинными шестами с крючком на конце по дворам, и легко сдёргивали эти сетки с припасами. Потом весь «улов» несли продавать на базар по дешёвке. Конечно, они опять попались, и Виталик сел на два года. Через два года он заехал ко мне и воодушевлённо рассказывал, какая интересная и необычная жизнь на зоне. Я, конечно, попытался провести с ним разъяснительную работу, но, как говорится, судьба есть судьба. Как-то, защищая какую-то местную девушку, Виталик ввязался в драку, кого-то покалечил, и как «рецидивисту» ему дали уже 6 лет лагерей. Через несколько лет, придя с работы домой, я застал у нас за столом мужчину и женщину, которых моя жена угощала обедом. На столе стояла принесённая гостями бутылка водки. В госте я с трудом узнал Виталика, он постарел, во рту не было зубов, а на голове белели седые волосы. Он сказал, что освободился, женился, и, узнав, что я тоже женился, хотел познакомиться с моей супругой и познакомить с нами свою жену. Его женой оказалась застенчивая деревенская девушка Валя, которая всего стеснялась, но смотрела на своего Виталика с обожанием. Мы вышли с ним «покурить», и в его рассказах я уже не услышал былого восторга и пафоса. Это был помятый жизнью немолодой человек с грустными, усталыми глазами. Я проводил их до остановки троллейбуса, мы обнялись, на глаза у обоих навернулись слёзы, очевидно оба вспомнили наши «полёты» под стульями, накрытыми одеялом, и больше мы с ним уже никогда не виделись. Я возвращался с остановки домой, и у меня было ощущение, что я навсегда попрощался со своим детством.

Ну и, продолжая рассказ о далёких событиях детства, я вспоминаю, что у всех дворовых мальчишек было одно самое вкусное лакомство. Высшим шиком было выйти во двор с ломтем свежего чёрного хлеба, помазанного слоем масла, на который ещё более жирным слоем размазано какое-нибудь клубничное или вишнёвое варенье. Когда в доме варенья не было, в ход шёл сахар-песок, обильно, толщиной в палец. Главное было не запачкать одежду, которая тогда была у каждого из нас одна на все случаи жизни, и выйдя во двор, тут же успеть громко крикнуть: «Моё, не крокодил, ем один!». Не знаю, откуда пошло это выражение, но если ты хоть на секунду замешкался, все присутствующие имели законное право подойти и откусить кусок. Но это всё равно было лишь элементом игры, так как каждый из нас, как правило, без всякого сожаления делился с друзьями всеми своими гостинцами.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s