АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

Всю жизнь мама носит в себе тяжкое, никогда не проходящее чувство вины перед погибшими в минской яме родными, огромную, незатухающую сердечная боль, глубокую незаживающую душевную рану.

Я сам часто подолгу и тяжело размышлял об этом, и пришёл к выводу, что, несмотря на то, что все они погибли, разыскивая и дожидаясь в оставленном советскими войсками городе, именно её, по большому счёту, ей, в общем-то, не надо бы всю жизнь так жестоко казнить и винить себя, совсем молодую девушку, вдруг оказавшуюся после беззаботной и счастливой мирной жизни под бомбами, в самом аду, одинокую, испуганную, растерянную, потерянную и беззащитную.

Вернувшись в Минск, она много раз приходила к своему разбомбленному дому, от которого осталась только наполовину разрушенная лестница, ведущая на второй этаж. Однажды её узнала соседка из дома напротив, подошла и рассказала, что в июле 1944-го в их двор на танке заезжал её брат Лёва. Он был в военной танкистской форме, расспрашивал о своих родных, ему сообщили, что все погибли в гетто, он снял шлем, молча постоял у развалин и уехал. Мама, конечно, очень обрадовалась, что, слава богу, теперь и она будет не одна на белом свете. Однако её единственный родной брат Лёва больше никогда и нигде так и не появился. Как мама узнала позже в военкомате, что гвардии капитан Лев Лунгин пал смертью храбрых в боях за Прагу. Мама снова осталась одна.

Будучи несколько лет назад по туристической визе в Чехословакии, мама пыталась разыскать могилу брата, но безуспешно, она пришла на военное кладбище в Праге и положила пару цветков на могилу Неизвестного Солдата. И, к великому её сожалению, это было всё, что она смогла в жизни сделать для своего единственного родного брата.

Все послевоенные годы мы с родителями 9 мая, в День Победы приходили к знакомому мемориалу памяти жертвам минского гетто, который в просторечье все называли, да и теперь называют, «ЯМА», и молча, подолгу стояли у скромного чёрного гранитного обелиска посреди котлована, с надписью на двух языках, русском и идиш, и я мысленно разговаривал со своими родными, со своими тётями, с их детьми – моими двоюродными братьями и сёстрами, со своей бабушкой, чьих вкусных блюд я никогда так и не отведал, и со своим дедушкой, на которого, говорят, я очень похож, но которого я, увы, тоже так никогда и не увидел.

Но, я опять отвлёкся и несколько забежал вперёд. А продолжая своё повествование о жизни и судьбе моей мамы, скажу, что однажды, ей, к счастью, действительно, повезло. Узнав, что мама жива и вернулась, её пригласил на день рождения одноклассник её брата. Там, как она потом мне рассказывала, она и познакомилась с бравым красавцем офицером в лётной форме, приехавшим в Минск на побывку, и тоже приглашённым на это торжество. Это был мой отец.

Отец был постарше мамы, но это не помешало им почти 40 лет прожить, как говорится, в любви и согласии, родив, вырастив и воспитав меня с двумя моими братьями. Ну, а в 1945-м у них была скромная офицерская свадьба и отъезд на западную Украину, во Львов, к месту папиной службы. Потом, в 1946-м отец демобилизовался, его отправили восстанавливать и расширять Авиационный завод в Вильнюсе, где и родился их первый желанный сын, мой старший брат Игорь. В 1948-м они вернулись в родной для обоих Минск, где я и появился на свет в счастливом для меня 1949.

Конечно, мама – это мама, и о ней можно рассказывать бесконечно. Она всегда была рядом со мной, и когда я подрос, я мог как бы со стороны наблюдать всю её последующую, послевоенную жизнь, и где бы она потом ни жила, где бы ни работала, я видел, что ее всегда любили окружающие ее люди – многочисленные друзья, соседи, сотрудники, продавцы магазинов, почтальоны и даже случайные прохожие. Она никогда ни с кем не ругалась, ни на кого не обижалась, не разводила склок и сплетен, никого не «подсиживала» и не «подлёживала». И к ней в дом всегда шли за теплым взглядом, за добрым словом и вкусным блюдом.

Хорошо помню некоторые картинки из своего детства, связанные с мамой. Как я уже писал об этом, когда мне было годика четыре, на лето родители сняли домик в деревне Сморгонь. Там я неожиданно тяжело заболел. Хорошо помню, как мне невыносимо жарко и больно, и мама ночью бежит через лес, неся меня на руках в районную больницу, в лесу страшно и темно, мимо меня мелькают сосны и ели, но я не плачу, я тих и спокоен, ведь я же со своей мамой, и она меня непременно спасёт.

Ещё одна страница моих детских воспоминаний. Мне где-то лет шесть. Мы со старшим братом, мамой и папой вчетвером жили в небольшой комнатке с общей кухней. И вдруг отцу сообщили, что ему выделили отдельную квартиру. В исполкоме выдали ордер на пусть крошечную, всего 19 квадратных метров полезной площади, но, всё-таки отдельную двухкомнатную квартиру в том же доме, где мы проживали. Но на работе отца предупредили, что с ордерами сейчас творится полная чехарда, поэтому освободившуюся квартиру надо занять как можно быстрей. В этот же день, когда отец был ещё на работе, моя мама одна стащила матрас их двуспальной кровати с четвёртого этажа одного подъезда, где жили мы, и подняла его на четвёртый этаж другого подъезда, где нам предстояло жить, чтобы, как говорится, застолбить свою жилплощадь. Наверное, она надорвалась после таскания матраса по этажам, да ещё, когда папа был на работе, в нашу новую квартиру ввалилась делегация человек десять, кто-то из них был с чемоданами, и они тыкали маме под нос свой ордер на эту квартиру. В доме стоял страшный шум и гвалт. Я тихонько выскользнул за дверь и побежал к отцу на работу, благо она была недалеко. Отец, к счастью оказался на месте, я, запинаясь, рассказал ему об этом нашествии. Папа посадил меня в свою служебную машину, и мы помчались домой. Когда я вслед за отцом вошёл в дом, то увидел, как один из визитёров, размахивая ордером и своим чемоданом, орал, что пока жиды отсиживались в Ташкенте, он за родину кровь проливал. И вдруг он увидел моего отца в хромовых сапогах, в галифе и в гимнастёрке с орденскими планками на груди. Отец подошёл к нему с побагровевшим лицом, схватил, как говорится, «за грудки», и очень тихо спросил: «А я где был?».

Визитёр как-то сразу обмяк и затих, в комнате наступила тревожная тишина, и через минуту кавалькада с чемоданами потянулась на выход, а я увидел, что мама побледнела, как-то неуклюже осела и стала сползать по стене. Папа уложил её на кровать, и она больше уже не поднималась. Проходили недели, месяцы, приходили врачи, устанавливали диагноз «нервное расстройство», выписывали лекарства, но они не помогали. Я не очень понимал, что происходит, мне, конечно, было жаль маму, я часто сидел возле неё, но, в принципе, моя детская жизнь протекала всё так же. Я с друзьями допоздна гонял по двору, играл в футбол, в прятки, в лапту и в «войнуху». Папа нанял домработницу. Иногда папа приезжал с работы в обеденный перерыв и водил нас с братом в столовую хлебозавода, где мама работала по возвращению из Джамбула. Мне особенно нравились там щи из свежей капусты и котлеты с картошкой, и я каждый раз просил отца купить для меня именно эти блюда, часто просил добавки. Кстати, любви к этим блюдам я не изменяю и по сей день. Но маме всё не становилось лучше, и тогда папа решил везти её в Москву, к профессору, какому-то «светиле» по нервным заболеваниям. Они взяли меня и поездом выехали в столицу. Мама сама идти не могла, отец поддерживал её слева, а я всё время старался обеими руками поддержать её с другой стороны. Меня оставили в приёмной профессора, а они с мамой зашли в кабинет. Не было их долго, мама вышла в таком же состоянии, а папа был чем-то, озадачен, как бы осмысливая результаты визита. Потом, уже когда я вырос, папа рассказал мне, что старенький профессор определил у мамы нервный и физический стресс в результате серьёзного перенапряжения организма. Очевидно, сказалось и пройденное и пережитое в годы войны, и последующие послевоенные события, короче, вылечить её будет нелегко, процесс восстановления будет идти долго и трудно. Потом он попросил маму подождать в коридоре, а папе дал один очень действенный и надёжный рецепт. «Знаете, — сказал он — женский организм имеет абсолютно непредсказуемые скрытые резервы. В моей многолетней практике были случаи, когда в процессе беременности и родов женский организм преображался и как бы возрождался заново. Попробуйте, она ещё женщина молодая, может быть, это поможет». Это помогло, мама поправилась, в нашей семье появился мой ещё один, теперь уже младший, брат, а папа потом, его всю жизнь в шутку называл «лечебным».

Но вернёмся опять к нашей маме. Мама долго нигде не работала, поднимая на ноги нас троих, она с утра до вечера была занята домашними делами. Ей надо было постирать, погладить, заштопать, приготовить еду на всю семью. Шутка сказать, в доме с папой было три мужика, а в дальнейшем, с рождением младшего брата, их стало четыре. И сколько я себя помню в детстве, в нашем доме всегда было чисто и аккуратно, а мы все были обстираны и накормлены. И только, когда младший брат подрос — она отвела его в садик, а сама пошла на работу.

Я хорошо помню все мамины производственные достижения. Сначала она устроилась на фабрику по пошиву шляп с революционным названием – «Рот-Фронт». Работа там была сдельная. Сколько шляп сошьешь, столько «в шляпу» и получишь. И вся наша семья домашними вечерами использовалась мамой на вспомогательных работах. Я, например, больше всего не любил плести змейки из соломки и крутить из ленты бантики. Наверное, именно поэтому я с тех пор никаких шляп не ношу вообще, а когда вижу шляпу на ком-то, едва сдерживаюсь, чтобы не сорвать оттуда змейку из соломки или ленту с бантиком. Но так как большие деньги, которые должны были быть заработаны на этих шляпах, мы, очевидно, «прошляпили», мама решила, что с этой шляпной фабрикой дело уже «в шляпе», и подалась в торговлю. И сразу же следом за ней в магазин «Хозтовары» за «дефицитом» косяком пошли родственники, знакомые, знакомые знакомых, а также некоторые сотрудники ОБХСС, в которых тогда не было дефицита. И в каждом родственном нам доме обязательно были люстра, ваза или целый сервиз, купленные по блату в её магазине из её собственных рук. Я помню, как через какое-то время маме как самой добросовестной и ответственной работнице было доверено последней закрывать магазин, то есть, «сдавать» его куда-то «на центральный пульт», под охрану. И как после этого к нам частенько, иногда по ночам, приезжал «черный воронок». И милиция будила весь дом, и маму с сиреной везли на место происшествия, так как там, у них «на пульте», опять что-то не так сработало, или может быть, дверь зацепила, пробежавшая мимо кошка, или это сама мама что-то не так там закрыла. Потом она перешла в «Магазин проката», где раз в год, к большой радости родственников и друзей, случались большие праздники под названием «Уценка». И тогда у нас в доме оказывалось по пять спальных мешков на человека, а мамин двоюродный брат Иосиф под музыку из уцененного магнитофона устанавливал у себя на даче уцененную прокатную палатку, а на работу ездил уже не на трамвае, а плыл вниз по реке Свислочь в уценённой надувной лодке.

А еще позже ОВИР всех отъезжающих евреев обязал брать из «проката» справки о том, что за ними ничего не числится, и они не вывозят в свой Израиль прокатные телевизоры, холодильники и пылесосы. И к нашей маме опять за прокатной справкой потянулись друзья, родственники и знакомые, даже те, которые напрокат ничего никогда в жизни не брали, но для которых та заветная мамина справка была одним из многочисленных пропусков в райскую жизнь. И теперь уже можно почти с уверенностью сказать, что через мамины руки прошла значительная часть населения государства Израиль, а так же большая часть населения нью-йоркского Квинса и Бруклина. Теперь уже можно признаться, что тогда был довольно большой соблазн часть этих справок просто продавать. Но наша мама всегда дружила с законом и на это «пойтить» не могла.

Кстати, я помню, что один раз у них в кассе оказался излишек в 27 рублей, и они честно поделили его на всех пятерых работающих. Так мама потом неделю спать не могла. Все ждала, что вот-вот приедет за ней тот самый «воронок» и под вой сирены увезет ее «на уценку», где запихнут ее в списанный спальный мешок, закроют на ключ и сдадут «на пульт», под охрану. И, наверное, по большому счету, мама именно из-за этих кошмаров в Америку и уехала и первый раз по-настоящему спокойно заснула только после польской границы.

А как я любил, когда, бывало, мама возвращалась с работы, звонила мне и говорила:

– Сёма, я тут с двумя сумками, продуктов накупила. Так что срочно беги меня встречать.

– Ну, конечно, уже бегу, конечно же, встречу. А где?

– Ну, тут, возле нас, на углу, на той остановке, здесь, рядом, возле трамвая.

И я бежал ее встречать. И, прождав час в условленном месте, возвращался назад и заставал ее вместе с сумками уже дома. Потому что она имела в виду – не там, а тут, и не возле нас, а возле них, и совсем не на том углу, и не на той остановке, и не того трамвая.

Да, сегодня вспоминается много самых разных моментов из нашей той минской жизни. Как росли мы с братьями втроем, рядом, все вместе. Наш Игорь был у мамы первый, так сказать, блин. Он первый пробивал нам везде дорогу головой. Поэтому сегодня на ней из волос уже ничего не осталось (хотя, в голове еще кое-что есть). Что касается меня, то единственное, чего я моей маме вовек простить не могу, так это то, что, как я уже писал, она когда-то вообще хотела от меня избавиться еще до моего рождения, а мой папа, огромное спасибо ему от меня, уговорил ее тогда прямо в приемной, и меня не «достали» раньше времени. Так что с тех пор я все время дергаюсь, когда кого-то рядом обзывают «жертвой аборта».

Но вернёмся к самой моей маме, которая, к нашей великой радости, до сих пор жива, и которой я с благодарностью в душе говорю самые тёплые слова, за то, что, несмотря на все ею пройденное, у меня и у моих братьев было светлое и прекрасное детство. И за то, что у нас был Дом. И в этом доме, не всегда богатом, но всегда уютном, все, как говорится, «блестело» и ладилось и всегда вкусно пахло. И все мы были сыты и обуты, и одеты, и умыты, и ухожены, и в доме всегда царил мир и покой. И она всегда уделяла внимание всем нам, ни с чем не считаясь, помогала по жизни, чем только могла, а сейчас точно так же помогает уже и всем нашим детям.

Да, так уж получилось, что после всех жизненных перипетий, скитаний и многих мирных и счастливых лет в родном Минске, в конце жизни, как ранее и некоторые из её далёких предков, она тоже оказалась в Америке. Но и здесь, на другом конце земли, благодаря своему богатому жизненному опыту, она освоилась довольно быстро. И в отличие от многих своих сверстников, смогла довольно сносно освоить английский и сама, без чьей либо помощи, всегда могла звонить во все офисы и сервисы Америки и наводить там порядки. И она сумела поездить практически по всей стране, объездила Канаду, Мексику, Израиль, Чехословакию, Венгрию, Норвегию, Англию, Францию и Италию. Перечитала по три раза все русские книги в библиотеках Олбани, Филадельфии и Нью-Йорка. И везде нашла новых друзей и добрых старых знакомых. Конечно, время движется неумолимо, сегодня мама уже давно разменяла десятый десяток. Но, несмотря на всё, что пройдено ею в этой жизни, несмотря на массу проблем и всяких болячек, и, несмотря на то, что передвигаться сегодня она, к сожалению, может только с какой-нибудь третьей опорой, она, слава богу, по-прежнему полна жизненных сил, и по-прежнему так же активна, оптимистична, неутомима и энергична.

И, слава богу, что у всех у нас троих есть телефон, и каждый день раздается звонок, и родной голос спрашивает:

– Привет, как дела?   

– А Юля пришла?

– А Люда ушла?

– А ты давно пришел?

– А, еще не ушел.

– А дома тепло?         

– А у вас есть, что кушать?

– А Юля дома?

– А Люда дома?

– А кто дома?

– А, я уже спрашивала?!

– Ну, хорошо, тогда я еще потом позвоню.

Надо сказать, что, по каким бы делам мама не шла, она всегда несёт с собой какие-нибудь подарки. Для клерков, для врачей, медсестёр, социальных работников. У многих, даже у тех, кому она дарит шоколадку, коробочку конфет или пачку печенья, это иногда вызывает ироничную улыбку. И когда я однажды спросил её, почему она это делает, ведь здесь в Америке, как правило, при посещении офисов никто никому ничего не носит, она ответила: «Знаешь, сынок, очень много разных людей в этой жизни помогли мне не погибнуть, выжить и не пропасть. К сожалению, я не всех их смогла отблагодарить, многих из них уже давно нет на свете. И мне хочется, чтобы хотя бы маленькая моя шоколадка, иногда напоминала людям, что за добро в этой жизни надо тоже платить добром».

И это огромное счастье, что у меня до сих пор в этой жизни есть мама, которая всегда может мне позвонить в любое время дня и ночи, и которая, я надеюсь, знает, что мы все её очень любим и гордимся тем, что когда-то давно, в той уже далёкой её прошлой жизни, будучи совсем молодым человеком, она выстояла, пусть не в боях, но в тяжких испытаниях и лишениях тыла той беспощадной и жестокой войны, без всяких средств, без родных и близких, под бомбёжками и под страхом смерти, в голоде и холоде, все-таки сумела выстоять, сохранить чистоту и достоинство, сумела остаться живой, а главное, остаться ЧЕЛОВЕКОМ. Потому что, пройдя через многое в этой жизни, она не потеряла веру в людей, способность сочувствовать и сострадать, желание помогать людям и просто радоваться жизни. И эта радость жизни уже принесла ей пятерых внуков и целых девять правнуков. И все они сегодня, слава богу, живы и здоровы, и сыты, одеты и обуты, и в тепле, и в достатке, и никому из них не сквозит, и никому не дует.

Я часто думаю о жизни моих родителей, и просто поражаюсь, как наряду со всеми тяготами, невзгодами, лишениями и испытаниями, господь им обоим послал навстречу столько хороших и добрых людей, которые, в конце концов, и спасли их для будущей жизни. И хоть мне так никогда и не довелось встретиться ни с кем из них, но именно им, каждому в отдельности и всем вместе, я искренне и глубоко благодарен, потому что, по большому счёту, вместе с моими родителями, именно они именно мне подарили жизнь.

Конечно, порой мы с моей мамой немного ссоримся, порой она не одобряет каких-то моих поступков, а порой и я её нечаянно незаслуженно обижаю, но когда мне трудно, когда случается в моей жизни беда или даже какие-то мелкие житейские неприятности, я, здоровый, взрослый мужик, сам уже имеющий внуков, вспоминаю ночной тёмный и страшный сморгонский лес, и мелькающие по бокам сосны, и бегущую по этому лесу маму, несущую меня на руках, туда, к свету, к теплу, к спасению моей жизни. И я знаю, что она меня обязательно вынесет из этого тёмного леса, и во всём поможет, и обязательно спасёт, и все мои беды отступают куда-то вдаль, и мне становится на душе тепло и радостно, потому что здесь, на этой земле, рядом со мной сегодня есть моя дорогая и любимая, моя родная МАМА.

ДЕТСТВО

Первое моё детское воспоминание – мне годика три, раннее утро, я простужен, кашляю, сижу на кровати с перевязанным какой-то повязкой горлом, надо мной чёрная тарелка репродуктора, из которой звучит бодрая песня: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля». На душе радостно и светло, ощущение, что впереди много светлого и хорошего. Ещё помню соседей на нашей общей кухне. Ко всем из них в возрасте четырёх-пяти лет я заходил без стеснения и без всякого приглашения, и все они всегда принимали меня радостно и гостеприимно. Телевизоров тогда ещё не было, и помню соседи Липницкие частенько всей семьёй вечерами играли в подкидного дурака. Для проигравшего у них был высокий расписной колпак, который «дурак» надевал себе на голову и сидел в нём до тех пор, пока колпак не перейдёт к кому-то другому. Сам Липницкий был по специальности сантехник, хотя все почему-то звали его водопроводчиком. Вечерами, как правило, он приходил домой пьяный, и я, сталкиваясь с ним в коридоре, убегал к себе. Он казался мне злым и страшным, только позже я понял, что он совсем не злой, а очень добрый и несчастный, мне было его жалко, и когда он заплетающейся походкой пробирался к своей двери, я уже не боялся его, отходил в сторону, уступая ему дорогу. Назавтра я встречал его на кухне, он зажигал примус, грел чайник, гладил меня по голове и отводил глаза, как бы смущаясь за вчерашнее. К другим соседям, пожилой бездетной семейной паре я заходил за гостинцами. Они всегда просили меня спеть песню, и я пел им свою любимую, услышанную во дворе песню: «Обезьяна Чи-Чи-Чи об.ла кирпичи, а рабочие пришли, облизали кирпичи». Наверное, в моём исполнении это звучало очень забавно, так как после моего выступления они всегда очень смеялись, и хоть репертуар исполнителя был однообразным, конфеты от них я получал разные. В этом же дворе я получил свою первую травму. Зимой, катаясь с горки на санках, мы со старшим братом въехали прямо в стенку соседнего дома. Я сидел на почётном месте впереди, брат благоразумно сел сзади, и с тех пор у меня на лбу под самой кожей проступает довольно внушительный крестообразный шрам.

Я уже вспоминал, рассказывая о родителях, о моей серьёзной болезни во время пребывания семьи на даче в деревне Сморгонь, когда меня спасла местная врачиха, сделав на свой страх и риск пункцию спинного мозга, после чего я сразу пошёл на поправку. Кстати, когда я в возрасте сорока лет приехал в Америку, пошёл на приём к врачу, он посмотрел мой рентген и сказал, что позвоночник у меня в одном месте как у восьмидесятилетнего старика и что я с ним долго не протяну. Думаю, что это был след от той пункции. К врачу тому я больше не пошёл, и вот, с тех пор «тяну» уже почти тридцать лет. Но я забежал вперёд. И так, после пункции я почувствовал себя лучше, и меня перевели в палату для выздоравливающих, где рядом со мной лежал один добродушный деревенский старичок. Он учил меня говорить на «белaрускай мове», а как-то на обходе его врач спросил: «Вы сегодня стул имели?», на что он ответил: «Да, якi стул, тут акрамя краватi, нiчога няма, вы б якой мэблi паставiлi». Ещё помню, когда меня привезли домой из больницы, то из-за худобы, и от всех сделанных в определённое место, уколов, я мог сидеть только на подушках.

Почему-то хорошо помню день, когда умер Сталин. Мне почти четыре года, мы въехали в новый дом, в квартиру с общей кухне, я захожу в соседнюю квартиру к соседям Певзнерам поиграть, так как у них есть сын Лёня, почти мой ровесник. Свет в доме ещё не подключен, горят свечи и керосиновая лампа. Отец Лёни, дядя Саша, сидит у радионаушников и что-то внимательно слушает, потом по моей просьбе, молча даёт один наушник мне. Там говорят, что умер великий Сталин. Я уже знал кто такой Сталин, у папы на работе видел его бюст, красивые портреты в военном мундире, видел огромный памятник на Центральной площади города, а теперь он вдруг взял и умер. Я и раньше боялся всяких похорон на нашей улице, и как только раздавался траурный марш духового оркестра, мчался домой и забивался под кровать. И теперь мне было не понятно, как это — такой великий — и вдруг умер, и его тоже, как и всех, кого хоронят, повезут в гробу, на грузовике с откинутыми вниз бортами по нашей улице. Мне становится страшно, я убегаю домой, чтобы снова забиться под кровать, но дома, уже пришедший с работы папа. Он успокаивает меня, я вижу, что он не очень-то и расстроен, и я тоже успокаиваюсь.

Когда я был маленьким, и даже уже постарше, я иногда просыпался среди ночи с чётким осознанием, что я когда-то умру, мне на мгновение становилось жутко, хотелось кричать и выть от этого осознания, я лежал в темноте с открытыми глазами и долго не мог заснуть. Правда, через некоторое время приходили успокаивающие мысли, что под нами, на втором этаже живут братья Спиваки, они уже совсем старые, им уже лет по двадцать, и они умрут, конечно, раньше меня, а ничего, бегают себе за девчонками, смеются, играют в волейбол. Так что и я ещё долго поживу, и тоже побегаю за девчонками, и в волейбол поиграю. И с этой радостной мыслью я опять засыпал.

С годами такое со мной стало случаться всё реже и постепенно совсем пропало, очевидно, организм и всё моё естество постепенно смирилось с этой мыслью и осознавать смерть стало уже не так страшно.

Как-то раз, когда мне было лет пять, будучи в Москве, мама зачем-то решила сводить меня в Мавзолей, наверное, больше сама хотела посмотреть на это чудо. Мы выстояли огромную очередь, медленно спустились по ступенькам, и наконец, вошли в какой-то полутёмный подвальный зал, где играла приглушённая музыка, а в большом зале в полумраке на возвышениях стояли два огромных хрустальных, как наша старинная ваза, ящика, мама сказала, что это саркофаги, в которых покоились наши вожди. Сталин мне понравился больше, во-первых, он был ближе ко мне, а во-вторых, в отличии от скромного худенького Ленина, который как-то робко лежал в обычном тёмном костюме, Сталин был очень солидной комплекции, с пышными усами, в красивой военной форме, весь в погонах, в лампасах, гербах, орденах и медалях. Я хотел что-то спросить у мамы про Сталина, но стоящий рядом военный так грозно посмотрел на меня, что мне сразу спрашивать расхотелось. Я подумал, что он боится, что своими вопросами я разбужу Сталина.

Помню, как лет в семь, с отцом ходили смотреть на развалины памятника Сталину на той же Центральной площади. Огромная голова валялась отдельно, осколки гигантских ботинок, рук и туловища были разбросаны по площади, и во всём этом, сопоставляя с торжественностью и величием его в Мавзолее, было что-то для меня зловещее, непонятное и жуткое.

И ещё я помню, как во дворе валялась куча газет с портретами какого-то главного врага нашего народа, и в каждой из газет его портрет был аккуратно замазан чернилами. На мой вопрос, чьё это замазанное лицо, папа ответил, что это собака Берия, и так ему и надо, после чего этот вопрос меня тогда больше не волновал. Так в свои шесть с половиной лет, я окончательно разобрался с проблемами времён культа личности.

Из тех же детских воспоминаний помню, как играя во дворе, услышал от соседа, пятилетнего Саши Ловецкого, что ему купили — настоящее для того времени чудо — новый конструктор, и он с утра позвал меня его собирать. Предупредить кого-то из своих я не догадался, и увлёкшись, просидел у него до вечера, пока не пришла его мама и не послала меня домой. А когда я вышел из его подъезда во двор, на улице было уже темно, а по двору бегала вся моя семья, стоял милицейский УАЗик, а мама, заплаканная и растрёпанная, увидев меня, сначала обняла, прижала к груди, а потом обругала всякими словами и нашлёпала по попе. Как оказалось, я уже был объявлен в розыск, думали, что меня украли. Взбучку я получил тогда серьёзную, и с тех пор, пока не подрос, уже никогда и никуда без спросу не отлучался.

Ещё я очень боялся цыган. Дело в том, что у меня с рождения была смуглая кожа, и когда они большой шумной толпой заходили в наш двор, и обходили все квартиры, предлагая погадать и что-то выпрашивая, то, встретив меня, всё время обзывали меня цыганёнком и грозились забрать с собой в табор. Я представлял, что табор – это что-то тёмное и страшное, вроде нашего подвала, и конечно, прятался от них дома, под кроватью, выжидая, когда по моим подсчётам они уйдут со двора, и я снова смогу выйти туда поиграть. Кстати, под кроватью я оказывался каждый раз, когда проказничал или бедокурил, и мне грозило какое-нибудь наказание. Так однажды, играя под нашим обеденным столом в неприступный армейский дзот, я, выбираясь из этого «укрытия», опрокинул семейную реликвию – трофейную хрустальную вазу, привезённую родителями откуда-то из далека. Разумеется, следующие несколько часов своей жизни я тоже провёл под кроватью.

Автор с братом и родителями

А однажды, когда родители ушли в кино, мы с братом нашли в шкафу пачку каких-то пакетиков, в каждом из которых был упакован телесного цвета надувной шарик, понадували их всех, на ниточках развесили по квартире, шары были блеклые, однообразные и неинтересные, не то, что на первомайской демонстрации, и мы не понимали — зачем они такие нам нужны. Когда родители пришли домой, папа нам объяснил, что специально купил шары к Первомаю, чтобы мы их сами раскрасили в разные цвета. На этом мы с братом успокоились, и пошли спать. Как вы понимаете, красить их нам так и не пришлось.

Пришло время рассказать о нашем дворе. Надо сказать, что мой отец очень много работал, чтобы прокормить семью, видел я его меньше, чем мне бы хотелось, а мама с утра до вечера была занята домашними делами. Ей надо было постирать, погладить, заштопать, приготовить еду на всю семью. Шутка сказать, в доме три мужика, а в дальнейшем, с рождением младшего брата, стало четыре. Конечно, по этим причинам, времени у родителей на нас не хватало, и мы днями пропадали во дворе.

Наш двор, на улице героического комсомольца Островского, был тогда для нас пацанов целым миром. Чего там только не происходило. Наши игры были довольно разнообразны, но зачастую с одинаковым плачевным исходом. Помню, как играя в войну, в рукопашной схватке, получил от «противника» рукояткой игрушечного железного пистолета по темечку. Помню, кровь льётся по лицу, мне ни капельки не больно, а мой старший брат плачет и тащит меня домой. А однажды мой брат сам оказался в роли жертвы. Он ехал на велосипеде, а сосед Вовка Авдонин сделал петлю из проволоки и, просто так, из интереса набросил это лассо ему на шею и стащил его с велосипеда на землю, прямо на асфальт, я был очевидцем этой сцены, и конечно, тоже сразу заплакал. Брат, к счастью, обошёлся только ссадинами на коленках и на локтях, а с Вовкой разбиралась его мама, огромная суровая женщина, после визита к ней нашего папы. Вообще у этого Вовки были странные игры. Так он привязывал верёвку к горлышку бутылки, раскручивал её над головой и бросал с криком: «На кого бог пошлёт!». Потом он вырос, стал примерным семьянином, родил двоих детей, и я как-то гуляя с дочкой во дворе, наблюдал, как он учил их тому, как прилично надо вести себя в общественных местах.

Пару слов надо добавить о моём старшем брате Игоре (по документам от рождения он был Израиль). Он был старше меня на два с половиной года, что лично для меня являлось не очень приятным обстоятельством, сколько себя помню в детстве и юности, мне приходилось, как правило, донашивать его одежду и обувь. Это настолько меня тяготило, что однажды я специально «забыл» одну его, донашиваемую мной потёртую курточку, в каком-то трамвае. Мой «трюк» удался, и вскоре мне купили новую куртку, мою, персональную, собственную. Несмотря на небольшую разницу в возрасте, у нас были разные приятели, и несколько разные интересы. Мы редко играли в одну игру, хотя, честно сказать, играя во дворе, я всегда ощущал брата где-то рядом, он всегда старался за мной присматривать. Дома мы, в основном, жили дружно, только однажды сильно подрались, теперь уже не помню из-за чего. В пылу спора мы стали швырять друг в друга домашние туфли и шлёпанцы. А когда эти «снаряды» у меня лично уже закончились, я в порыве гнева схватил со стола кусок оставленной мамой для нас жареной рыбы (по-моему, это была камбала), и бросил в брата. Не знаю, как уж это получилось, но брат решил меня напугать и прекратить «схватку», показал мне запястье своей руки, в которую была воткнута довольно большая рыбья кость. При этом он сказал, что сейчас эта кость пойдёт по его венам, дойдёт до сердца, и он тут же умрёт. Вся злость и обида на брата у меня тут же прошли, я сильно испугался за его жизнь, и за то, что я скажу родителям, когда они придут с работы и увидят его, убитого мною костью от камбалы. Мне стало очень жалко и брата, и родителей и себя, я громко заплакал, выбежал на лестничную клетку, стал звать на помощь. На мой плач и крик кто-то из соседей прибежал, я, всхлипывая, просил спасти брата, а когда мы вбежали в кухню, брат стоял у стола, обсасывал косточки жареной рыбы и громко смеялся. После этого случая у нас с ним до драки никогда больше не доходило.

Помню Игорю из Вильнюса папина сестра, тётя Люба, привезла скрипку, и он начал учиться на ней играть. Но он, как видно, не обладал большим талантом, так что вскоре его уроки игры на скрипке закончились. А мы, посмотрев фильм «Весёлые Ребята», частенько, когда родителей не было дома, в шутку «дрались» друг с другом: он — скрипкой, а я — смычком. В конце концов, мы этот музыкальный инструмент доломали.

Помню, что когда мне было лет семь с половиной, в нашем доме появился мой младший брат Миша. Я ранее не очень придавал значение размерам маминого живота, думал, что она просто сильно поправилась, но когда малыша принесли из роддома, я искренне был удивлён, что он будет у нас жить. В доме стало тесно, шумно и как-то радостно, я часто помогал маме укачивать и пеленать брата, и конечно, полюбил его всей душой. К слову сказать, о музыкальных наклонностях. Когда Миша пошёл в первый класс, его параллельно отдали в музыкальную школу по классу аккордеона. Он дома подолгу на этом аккордеоне что-то пиликал, ходил на сольфеджио, но потом ему всё это надоело, он забросил свои пиликанья, а купленный в рассрочку аккордеон постигла участь скрипки. Я никогда никому об этом не говорил, но долгие годы я таил обиду на родителей за то, что старшего и младшего брата, у которых не было музыкальных способностей, они учили играть на инструментах и музыкальной грамоте, а меня, у которого всегда был неплохой музыкальный слух и неплохой голос, они так никогда и не отправили в музыкальную школу. Но, такова уж, наверное, участь «средних» в семье, им приходится донашивать обноски от старших, и нянчить и смотреть младшего.

Но я опять забежал вперёд. Когда мы ещё жили в коммунальной квартире, и мне было года четыре, у нас была комната в двенадцать квадратных метров, где мы жили вчетвером, родители и мы со старшим братом. А во второй комнате, площадью семь метров проживала женщина с двумя детьми и престарелой мамой. И вдруг я подслушал разговор родителей, что на днях из тюрьмы возвращается муж соседки к тому же больной туберкулёзом.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s