АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

…Конечно, я понимаю, что жизнь моего отца была далеко не безоблачной и счастливой, понимаю, что кроме бед войны, потерю первой семьи и различных житейских тягот, мы с братьями порой тоже приносили ему немало проблем. Так мой старший брат по молодости вместе с другими сотрудниками попался на выпивке на рабочем месте, и отцу стоило больших трудов «исправить» его характеристику для поступления в институт, я тоже по своей глупости принёс ему немало переживаний со своей армейской службой в самой крайней точке Советского Союза, да и мой младший тоже был ещё тот шустряк, и отец всё время переживал, что гулянки и девочки отвлекут его от учёбы и собьют его с толку, но, тем не менее, я знаю точно, что во многом в своей трудной и непростой жизни отец был по-настоящему счастлив…

Я всю жизнь благодарен отцу за то, что, в первую очередь, он «принёс» меня в этот прекрасный и удивительный мир, за то, что кормил меня и поил, дал возможность мне, как и моим братьям, окончить именно дневной вуз, познать радость студенческой жизни и на целых пять лет продлить свою юность. Я благодарен ему за школу жизни, за то, что он всегда учил меня доброте, совести, порядочности и любви к людям. Я благодарен ему за тихую, непоказную любовь, теплоту и ласку, и просто за то, что он – мой ОТЕЦ… Благодаря ему, мне всегда хотелось и, да и сейчас, очень хочется жить, и все время повторять про себя все те же папины слова: «Ничего, Сёма, мы еще поживем!»…

У нас дома в секции, в одой из коробок хранятся папины «реликвии» — его старенькие часы «Победа», его безопасная бритва в никелированном металлическом футлярчике и его рукой заполненная телефонная книжка. Я часто, когда все уже спят, достаю эту коробку, перебираю эти его вещицы, листаю телефонную книжку, где кроме всего, его рукой аккуратно вписаны адреса и телефоны трёх его сыновей, мысленно общаюсь с ним и вспоминаю своё детство… У меня до сих пор сохранился кое-кокой инструмент из того его чемодана, и когда я дома стараюсь что-нибудь починить, я достаю какую-нибудь старенькую отвёртку или плоскогубцы, и тоже вспоминаю своего отца…

И меня до сих пор мучает чувство вины за то, что за всё время я так и не смог подарить ему никаких дорогих подарков, за то, что мне так и не довелось сводить его пообедать в какой-нибудь шикарный, с изысками, ресторан, взять его с собой в какой-нибудь океанский круиз и повозить его в хорошей машине по гладким американским дорогам… И он до сих пор часто приходит ко мне во сне, медленно выходит из-за угла нашего такого родного дома на улице Островского, в руках у него всё тот же потёртый по углам старенький чемодан, и я с радостью бегу к нему, и он опять гладит меня рукой по голове, и даёт 11 копеек на порцию эскимо…

МАМА

Мама моя, Лунгина Ита Шмерковна, в обычной жизни для родных и друзей, просто Ида, родом из Минска. Её папа, на которого, как говорят, я внешне очень похож, прожил не очень долгую, но непростую жизнь. У дедушки было три брата и три сестры, все работали, поэтому семья была, более-менее обеспеченной. А бабушка напротив, была из очень бедной семьи, в которой было девять детей, которые росли без отца, так как прадедушку, как рассказывала мама, призвали в рекруты, где ему надо было служить «царю и отечеству» 25 лет, с чем он, очевидно, был не очень согласен, потому и сбежал от армии, и как оказалось, и от семьи, и дома больше никогда не появился. Через несколько лет местная синагога получила от него весточку из Америки, в которой сообщалось, что жил он в Америке тяжело, языка не знал, специальности у него никакой не было, и поэтому, хоть в этом письме он и интересовался судьбой жены и детей, помогать им не мог, больше о себе знать не давал. Родственники решили, что прадед так и сгинул одиноко и безвестно где-то на чужбине…

Прабабушка осталась одна со всеми детьми и, конечно, жили они очень бедно и очень нуждались. Учиться никто не мог, все с малолетства пошли работать — девочки, как правило, швеями, а мальчики — кем придётся. К слову сказать, несколько похожая история произошла и в семье маминого папы. Один из братьев прадеда, будучи юношей, пошёл на улицу выносить ведро с мусором, и тоже назад не вернулся. Его искали, но нигде не нашли ни его, ни мусора, ни ведра… Позже от него пришло письмо из далёкой Аргентины, где он рассказал, как встретил во дворе семью своего друга, отъезжающую в Южную Америку. Один из их членов семьи, тоже молодой человек, уезжать отказался, и они, как бы, в шутку предложили этому парню поехать с ними по его документам. И тот, недолго думая, отправился в далёкое авантюрное путешествие. Больше по причине революций, войн и репрессий, он тоже назад не вернулся, и лишь в период хрущёвской оттепели, где-то в году 1957 его дочь с мужем приехали в Советский Союз. Они прибыли в Минск, разыскали выживших племянников своего умершего в Аргентине отца, однако, всё ещё по инерции опасаясь преследований со стороны КГБ, те встречаться с иностранными родственниками отказались, и «встреча» состоялась на улицах города, когда по одной стороне улицы шли, всматривавшиеся в прохожих, аргентинцы, а по противоположной — трясущиеся от страха, племянники, краем глаза взирая на свою аргентинскую родню. Правда тогда папа всё-таки уговорил маму встретиться с ними в гостинице, чему мамина иностранная тётя очень обрадовалась и подарила, снятый с себя золотой медальон. Но я несколько отвлёкся от хронологии своего повествования, и, увлёкшись, «забежал» далеко вперёд…

…Так вот, познакомились мои бабушка с дедушкой тоже, ещё до революции, в какой-то молодёжной компании на вечеринке. Дедушка влюбился сразу, а бабушка его долго стеснялась, наверное, по причине своей бедности, потому что даже на свидание она одалживала у своей подруги платье и туфли. Когда они решили пожениться, то моему дедушке пришлось всё покупать для своей невесты, вплоть до мелочей, что его, в общем-то, не очень и огорчало. Мать моего дедушки были против этого брака, так как считала, что её сын заслуживает лучшей, то есть, более богатой партии. Однако, мой влюблённый дед, несмотря на молодость, (а им обоим тогда было по 18 лет), никого не послушал, всё-таки женился, и уехал с молодой женой на Волгу в Саратов, как говорится, искать счастья. Там он устроился матросом на один из речных пароходов, хозяин которого, очевидно, пожалев юных беглецов, поселил молодую семью у себя дома. Там, в Саратове, у них и родилась их первая дочь, мамина старшая сестра Соня. Потом папина мама постепенно «отошла», смирилась со случившимся и стала звать их вернуться в родные пенаты, что через какое-то время они и сделали. В родном Минске дедушку сразу призвали в царскую армию, где он служил два года, повоевал на фронтах первой мировой войны, узнал, что такое промокшая до нитки шинель, мерзлые окопы, вши, гибель боевых товарищей, немецкие газовые атаки. После революции он вернулся домой пошёл работать и параллельно учился, получил специальность провизора, одним из первых в его окружении вступил в комсомол, через несколько лет стал членом партии. Моя бабушка работала по дому, занималась хозяйством, растила детей, их в семье вместе с моей мамой было четверо, так как потом после старшей сестры, маминого брата и мамы в семье родилась ещё одна, самая младшая дочка. До самой войны все они жили дружно и счастливо. В доме у них всегда была чистота и порядок, дети ухожены и накормлены, бабушка любила уют и создавала его для всей семьи. К слову сказать, все эти черты передались от неё и моей маме. Старшая мамина сестра после окончания университета работала в городской прокуратуре, брата прямо перед войной со второго курса института призвали в армию. В праздничные дни у них в доме за длинным столом собирались многочисленные друзья и родственники… Мой дед был очень добросовестным и прилежным работником, (так что теперь мне понятно, откуда и у меня есть некоторые подобные черты характера), всё время повышал своё образование, умел ладить с людьми, и через несколько лет уже занимал, как мама рассказывала, довольно высокую должность заведующего Аптекоуправлением Министерства здравоохранения Белоруссии. У него в пользовании была машина с личным шофёром, спецпаёк и другие привилегии советского номенклатурного работника тех времён. Жили они в центре города на улице Советской, в отдельной квартире. К слову сказать, до войны мои папа и мама жили недалеко друг от друга, но в силу разницы в возрасте они даже не знали о существовании друг друга, и даже не догадывались, как скоро, и как надолго их сведёт судьба… У маминого отца в числе друзей было много руководителей республиканского ранга, все, в основном, из первых комсомольцев, большинство из которых в 1937 году были объявлены врагами народа и арестованы. Маминого отца тоже несколько раз вызывали в НКВД, просили дать показания на некоторых из них, но он отказался. Вскоре его уволили с работы, исключили из партии, и он каждый день ждал ареста. Мамина мама на случай его ареста собрала ему небольшой чемоданчик, а детям, каждому по небольшой сумочке, куда положила самое необходимое, на случай, если её арестуют вместе с отцом, и дети останутся одни. Кто-то из знакомых посоветовал отцу уехать из города, и он уехал в Могилёв, где вместе с братьями работал на стройке. Через два года, в 1939 году, получив от кого-то из своих «отмашку», что гроза миновала, он вернулся в Минск уже больной от стрессов и тяжёлой работы, три месяца пролежал в постели, практически не вставая. Его жена привела раввина из синагоги, тот посмотрел на отца и сказал, что его надо подготовить к уходу, завернул его в талес (молитвенное облачение у религиозных евреев, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало), помолился и ушёл. Отец простился с женой, с детьми и проплакал всю ночь, но к утру ему стало легче. Пришедший наутро раввин, сказал, что отец выплакал свою болезнь, помолился, забрал таллес и ушёл. Через некоторое время отца пригласили на прежнюю должность в Аптекоуправлении, но в партии не восстановили, обещали пересмотреть его дело, но так ничего и не сделали, или просто, не успели, и отец так и проработал на этой должности вплоть до начала войны, что тоже не самый печальный исход последствий 1937-го. Один из его друзей, бывший замминистра здравоохранения, с которым мама встретилась уже после войны, был арестован, вместе с ним арестовали его жену, а детей отправили в детский дом. Правда, сам он выжил, в 1953 его реабилитировали, но жена умерла в лагере, а старший сын попал в плохую компанию и стал профессиональным вором. После реабилитации папиному другу вернули его просторную квартиру, которая практически уже была ему не нужна, так как вернулся он измождённым, больным, дряхлым седым стариком и вскоре умер…

Со слов мамы я узнал, что 22 июня 1941 года в Минске была замечательная погода. Было воскресенье и в этот день должно было состояться открытие искусственного Комсомольского озера. Родители мамы собирались поехать на это праздничное мероприятие, а мама с самого утра собиралась на сбор абитуриентов в университет, куда она подала документы для поступления на юридический факультет. Неизвестно почему, прямо перед уходом её мама сказала ей взять с собой паспорт и комсомольский билет. Никто ещё ничего не знал, и мама даже не могла предположить, что это был последний раз в её жизни, когда она видела своих родных…

А пока мама с радостным ощущением вошла в корпус юрфака, всех уже пригласили в актовый зал, когда внезапно за окнами раздался гул самолётов, свист бомб и страшный грохот взрывов. По радио объявили воздушную тревогу, всех присутствующих в актовом зале, загнали в бомбоубежище и продержали там долгое время, никого не выпуская наружу, а когда всё стихло, и объявили отбой, мама сразу помчалась домой, но на месте, где стоял её дом, дома её уже не было, от него осталась только разбитая лестница, ведущая на второй этаж. Кругом были развалины, всё горело и дымилось. Мама была в шоке, она стояла у этих развалин испуганная и растерянная, и не знала, что ей делать, куда бежать. Мимо неё толпами с жуткими криками и безумными от ужаса лицами бежали какие-то люди, и она по инерции, не понимая зачем, побежала вместе со всеми…

Вдоль дороги лежали раненые, убитые, слышались стоны, крики о помощи, кругом была паника и неразбериха. Рассказывая о тех трагических событиях, мама пыталась мне передать своё состояние в тот момент, когда это всё происходило вокруг неё, какой жуткий страх, ужас и безысходность она ощущала. И не удивительно, что во всей этой ужасной, никогда раньше ею не испытанной, смертельно безысходной и беспомощной обстановке, она попросту растерялась, не могла нормально и трезво соображать, спокойно и здраво рассуждать, и принимать какие-то разумные решения, ну, скажем, раз дом разбит, попробовать добежать до папиной работы, где наверняка была хоть какая-то организованность или хотя бы какая-то нужная ей информация. Как потом оказалось, это была её роковая ошибка, за которую она винит себя всю свою жизнь…

…А пока, она вместе со всей огромной толпой людей бежала подальше от взрывов, столбов дыма, огня и пожарищ. Вокруг кричали люди, плакали дети, все были испуганы, подавлены и растеряны, было страшно, тревожно и тягостно. Никто не знал куда бежать, в какую сторону идти, ползти, карабкаться, но все понимали, что главное – поскорей уйти подальше от города. Вышли к железнодорожному полотну, по нему дошли до какой-то станции, вместе с толпой мама залезла в какой-то товарный состав, стоящий на путях. Вскоре поезд медленно тронулся, начал набирать скорость. И вдруг в тишине снова раздался гул самолётов, послышался всё тот же жуткий свист, опять начался ад авиационной бомбёжки. Немецкие самолёты сбрасывали бомбы на мирный, гражданский состав. Поезд остановился, все в ужасе начали выскакивать из вагонов. Выпрыгнула и моя мама. Вокруг был сущий ад, стоны раненых, обломки вагонов, паника, плач, дикие вопли. А немецкие самолёты возвращались снова и снова, сбрасывали новые бомбы, на бреющем полёте расстреливали людей из пулемётов. Мама с группой людей успела забежать в небольшой лесок у железнодорожного полотна, здесь было как-то не так страшно, но самолёты принялись бить и по лесу. Все ринулись врассыпную. Мама побежала в сторону от железной дороги, рядом с ней бежал какой-то полноватый, лысый дядька, голый по пояс, мама почему-то подумала, что он учитель. Рубашку он держал в руках. Остановились передохнуть. Дядька собрал сухих веток вокруг, чиркнул спичкой, загорелся небольшой костёрчик, в который он высыпал из рубашки свои документы. «А-ну, дивчина, давай, бросай, что там у тебя есть!», сказал он маме, но она решила оставить документы при себе и не сожгла их. Дождавшись, когда всё догорело, дядька осмотрелся по сторонам. Вдалеке обезумевшая толпа под градом бомб, в панике бежала вдоль насыпи, и почему-то прямо в ту сторону, откуда приехали. «Э, нет», — сказал дядька, — «там нам уже делать нечего». И, позвав за собой всех, кто был рядом, побежал в противоположную сторону. За ними ринулись ещё несколько человек, вместе с ними побежала и мама. Это её и спасло, немцы уже подходили почти вплотную, вдалеке был слышен рёв танков, разрывы снарядов, а они бежали и бежали, царапая лицо и руки, падая, опять поднимаясь, лишь бы уйти подальше от ужаса этой надвигающейся войны. Конечно, тогда обо всём происходящем мама не думала, вернее думала, но как-то отстранённо, как бы автоматически. Как она рассказывала мне потом, в голове была только одна мысль: «Только бы не отстать от дядьки…». Показались машины с красноармейцами. Те на ходу выпрыгивали из машин, занимали оборону. Мама увидела, как мелькнула знакомая лысина, и скрылась в уже большом и густом лесу. Она прибавила ходу, и вместе с какими-то людьми с облегчением спряталась в густых зарослях. А немецкие самолеты, низко летая, всё бомбили и бомбили железнодорожные пути, шоссе и дороги, вместе с бегущими по ним, мирными и беззащитными людьми…

В какой-то момент над лесом показались белые парашюты, раздались крики: «Немецкий десант!». Мама увидела, как кто-то закапывает в землю свои документы, она оторвала рукав своей блузы, завернула в него паспорт и комсомольский билет, судорожно выкопала рукой под сосной небольшую ямку, сложила в неё документы и присыпала их землёй, сосновыми иголками и мхом. Все стояли и оцепенело смотрели на несколько парашютов, приближающихся к земле. И чем ближе они опускались, тем яснее было видно, что под парашютами не люди, а какие-то ящики. Ударившись о землю, они рассыпались и оттуда высыпалась огромная стопка бумаг, как потом оказалось, обращение немецкого командования к русскому населению. Мама помчалась назад к той сосне, выкопала назад свой рукав с документами, сложила их на груди, и побрела дальше. Так все они, измождённые и измученные, уцелевшие в этой жуткой мясорубке, обречённо брели по лесу, питались найденными ягодами, пили воду из каких-то речушек и родничков. В некоторых деревнях, которые встречались им на пути, им просто не открывали двери, очевидно опасаясь каких-нибудь блуждающих по лесам бандитов и мародёров. Однажды вышли небольшой группой к какому-то хутору, постучались в дом. Дверь открыл пожилой, угрюмого вида крестьянин, всех впустил в дом. Посмотрел на жалких, измождённых людей, сказал своей старушке принести из погреба всё, что есть. Та принесла хлеб, молоко, поставила в печь большой чугунок картошки, а когда та сварилась, дедушка высыпал её из чугунка прямо на стол. Он рассказал, что два его сына в армии, грустно добавив, что, наверное, уже где-то воюют… Когда поели, всех прибывших хозяева разместили на ночь, «постелив» им всё, что нашлось в доме, прямо на полу. Наутро беженцы, поблагодарив стариков за доброту, еду и ночлег, пожелали их сыновьям вернуться живыми и побрели дальше. Так бродили они по лесу ещё целых четыре дня, и в конце концов, вышли к Могилеву. Город уже тоже бомбили, но не так сильно, как Минск. Все стремились скорей дойти до станции, к поездам. А станция уже была забита людьми, огромная встревоженная, возбуждённая толпа. Там на станции маме впервые за все эти дни немного повезло, она встретила свою минскую подругу, с которой она училась с третьего по десятый класс. Подруга была с мамой и тремя братиками, 9, 7 и 2-х лет. На душе у мамы стало чуть легче, ведь теперь она была не одна, в этом жутком хаосе ей посчастливилось повстречать знакомых людей… Подали состав, который толпа тут же стала брать штурмом, все люди с детьми, тюками, без всяких билетов и без всякой очереди стали приступом брать вагоны. Маме было легче с посадкой, так как у неё с собой не было ничего, только то, что на ней одето, правда, по дороге она подобрала брошенный кем-то жакет, в который куталась ночами. Она помогала подруге и детям, и вместе с толпой они сумели протиснуться в вагон, поезд тронулся и, медленно набирая ход начал удаляться на восток, всё дальше и дальше от уже занятого немцами, и уже такого далёкого и такого родного Минска… В вагоне стояла тревожная тишина, все были испуганные, уставшие и голодные. В основном все были одеты по летнему, налегке, некоторые не к месту нарядно, ведь началось всё в выходной день… Никто не знал, куда уносит их этот, выбравшийся из ада, поезд, и что ждёт их всех впереди… Надо сказать, что на всём протяжении пути, а шёл состав очень медленно и долго, вдоль всей дороги стояли люди, местные жители, которые встречали все поезда с беженцами, приносили всё что могли – одежду, лекарства, спички, какую-никакую еду и воду. Мама рассказывала, что при виде этих, молчаливо стоящих на перроне людей, у неё наворачивались слёзы, она ощущала исходящие от них теплоту, жалость и сострадание, и она впервые испытала на себе значение такого избитого, затасканного сталинской пропагандой, но, по сути своей, такого тёплого и душевного слова – солидарность…

В конце концов, привезли их в город Сердобск, где-то под Пензой, недалеко от Волги, подали подводы и развезли их всех по деревням, дали картошки, хлеба, поселили в доме у местных жителей. Столько тараканов, сколько было в этом доме, мама никогда не видела ни до, ни после. Их были сотни, тысячи, казалось, что именно они хозяева этого дома, да и всего этого колхоза… Примечательно, что у хозяйки было много детей, и когда они её не слушались, она им говорила: «Не будешь слушаться, пойдёшь к жидам…». На вопрос мамы, а кто такие жиды, та ответила, это что-то вроде таких чертей с большими рогами.

…Всех вновь прибывших распределили в колхоз на работу, мама попала на ферму, надо было подкладывать корм, убирать за скотом. Работа была тяжёлая и малоприятная, но зато можно было попить свежего молока. Через некоторое время мама начала ездить в Пензу и в другие окрестные города, проверять списки эвакуированных, которые вывешивали на станциях, надеясь, что её родные, так же как и она, смогли выбраться из горящего Минска, но за всё время никого из них она так и не нашла. Она писала в город Бугуруслан Челябинской области, куда был эвакуирован государственный архив, и куда, как ей сказали, стекались все сведения об эвакуированных, но ото всюду получала, что их нигде в списках нет. В Пензе мама пыталась устроиться на какую-нибудь работу, так как у неё был паспорт и комсомольский билет, которые она пронесла через все её блуждания под бомбёжками по лесам и болотам, но устроиться куда-нибудь было просто невозможно, так как специальности у неё не было, а с западных районов страны всё приходили и приходили поезда с новыми беженцами…

Война. В эвакуации, город Джамбул

Тогда кто-то посоветовал ей пойти в областное Управление трудовых резервов. Она пошла, нашла там кабинет какого-то начальника и попросилась на приём. Он её принял, она рассказала ему свою историю, и тот пообещал, что поможет, и чтобы она пришла завтра к концу рабочего дня. Кстати, в этом здании мама встретила знакомую из Минска, которая работала вместе с её отцом. Она была очень огорчена, что мама спаслась только одна, дала денег, сколько у неё было, и позвала маму к себе домой, сказав, что даст ей кое какую одежду, однако мама отказалась, так как ей надо было возвращаться назад в колхоз, где её ждали подруга с семьёй и смена на ферме. Назавтра к концу дня мама опять приехала в эту же приёмную, к тому же начальнику. Рабочее время уже закончилось, все сотрудники ушли, только уборщица убирала в коридоре. Он начал опять обо всём расспрашивать, выложил на стол белый хлеб, масло, колбасу, потом встал и закрыл дверь на ключ. Маме сразу стало не по себе, для неё уже была не важна цель прихода, и было конечно, не до еды, хотя она была очень голодна. Она встала и попросила открыть дверь, сказала, что будет кричать, стучать, разобьёт окно и будет орать на улицу. Начальник обозвал её сумасшедшей, открыл дверь, и она пулей выскочила на улицу, побежала на станцию и уехала в свой колхоз. Там она рассказала всё подруге и её маме, и те надоумили её утром опять заявиться к тому же начальнику с тем же вопросом, но уже, как бы, имея на него компромат… Мама так и сделала. Утром, к началу рабочего дня она опять сидела в той же приёмной, дождалась своей очереди и вошла. Начальник сделал вид, что видит её впервые, но тут же написал направление в отдел кадров, где маме объяснили, что её направляют в училище при вагоностроительном заводе. Кадровик спросил почему у неё такие пожёванные документы, на что мама сказала, что если бы он побывал там где она, то его документы могли вообще не сохраниться… Мама поехала к своим друзьям в колхоз, попрощалась с ними и вернулась в Пензу. В училище ей, как студентке, выдали хлебные карточки, дали общежитие. Она начала учиться на работницу по механической обработке металла, а вечерами каждый день ходила на вокзал встречать поезда с беженцами. Там она однажды встретила знакомых минчан, которые сказали ей, что будто бы они слышали, что её родные уехали в эвакуацию в Среднюю Азию. А как-то на станции, по прибытии одного из военных эшелонов, она встретила друга своего брата в военной форме. Они обнялись, и она вкратце всё ему о себе рассказала. Друг брата очень расстроился, услышав её рассказ, и пошёл узнать, сколько их поезд будет стоять на этой станции. Вернулся и сообщил, что их поезд загнали в тупик, и они будут два дня формироваться здесь, в Пензе. Он спросил, чем он может ей помочь, и она сказала, что хочет поехать в Среднюю Азию разыскать там своих родных, но ей надо получить открепительный талон в Управлении трудовых ресурсов. Тогда с этим было очень строго и за один прогул или самовольную отлучку с работы или учёбы могли посадить. Друг брата пошёл с ней к тому же начальнику, попросил, чтобы маму отпустили, тот сразу же выдал необходимые документы, очевидно от греха подальше. Она уволилась из училища, и они опять приехали на вокзал, где друг брата рассказал своим сослуживцам всю её историю, те собрали для мамы деньги, кто сколько мог, дали тушёнку, хлеб, консервы, всё то, что тогда уже было, как говорится, на вес золота… Они сложили ёй все продукты в вещевой мешок и дали новые солдатские ботинки 43-го размера, самые маленькие, что у них были. Сказали, продашь, деньги тебе пригодятся… И ещё друг брата дал ей адрес своей сестры, которая, как он уже знал, эвакуировалась из Минска в город Джамбул Казахской ССР, сказал, что он ей напишет, и та её примет. Он проводил маму к поезду, они обнялись на прощанье, он помог ей сесть в товарняк, который шёл в Свердловск, и больше мама его никогда в жизни не видела…

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s