АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

В этой книге собраны смешные и грустные истории из моей жизни, моих близких и знакомых.

За годы жизни я осознал, что у каждого человека, пришедшего в этот мир, есть своя, уникальная история жизни, которая уходит вместе с ним в мир иной, если только он или его ближайшие потомки не позаботились оставить хоть какие-то заметки. Пройденный человеком жизненный путь всегда единственный в своём роде, всегда уникален и неповторим.

Все события, случаи и сюжеты, изложенные в книге, действительно имели место, а не придуманы, и записаны, так как это сохранилось в моей памяти.

Истории эти располагаются в хронологической последовательности, но ни коим образом не являются автобиографией или мемуарами.

Я родился в простой советской семье, не унаследовавшей ни громких дворянских титулов, ни высоких чинов, ни больших денег, передававшихся по наследству от поколения к поколению. Моим родителям пришлось всё начинать с нуля…

ОТЕЦ

Мой отец, Лам Мендель Израилевич, в обычной жизни для родных и близких, просто Макс, ушёл из жизни в 1982 году. Все годы после его ухода я носил в себе его историю, осмысливая и переживая всю его жизнь, и только сейчас, садясь за написание этой книги, попробовал прикоснуться своим сердцем к его светлой и доброй памяти…

Родом мой отец из маленького белорусского местечка, которое теперь носит название «Городской посёлок Мир» Гродненской области, или губернии, как она тогда называлась, славящегося до сегодняшнего дня своим старинным «средневековым» замком. Как-то я побывал там, будучи в командировке от строительного треста, поездил по городку, постоял у стен замка, попытался вообразить, как мой отец с друзьями ещё пацаном бегал по этой насыпи… В их бедной еврейской семье, кроме него, было ещё четверо детей – старший и младший брат и две младшие сестры. Мать умерла рано, когда моему отцу было лет 6-7, их отец привёл в дом, сосватанную ему молодую жену, которая старалась, но, к сожалению, так и не смогла заменить им мать. Отец рассказывал, что, будучи совсем маленьким, он начал своё обучение в хедере, (еврейской начальной школе при синагоге), но это не помешало ему так и остаться до конца жизни умеренным атеистом. Он знал все еврейские праздники, обычаи и традиции, легко говорил на «идиш», но, уже, в моё время использовал его только в разговоре со своими братьями и сёстрами, или с нашей мамой, когда не хотел, чтобы мы, дети, поняли, о чём они говорят. Правда, к слову сказать, я очень быстро разобрался, и уже лет в восемь мог легко понять из их разговоров, что жена соседа, Люся, «гуляет» напропалую, а папин сотрудник Карпель «потихоньку» собирается в Израиль… Ну и что, что гуляет, думал я, я вот тоже люблю гулять, но меня же за это не обсуждают… Но я отвлёкся. Как я помню из рассказов отца, мой дед работал кантором (человек, читающий нараспев молитвы) в местной синагоге, кроме того, он на дому изготавливал тфилин, (охранные амулеты, такие коробочки черного цвета с черными кожаными ремешками, которые, как правило, содержат четыре раздела Торы, записанные на пергаменте, и которые мужчины каждый будний день по утрам должны прикреплять одну к голове, а другую к руке). Всё это приносило довольно небольшой заработок, и чтоб хоть как-то прокормить семью, он работал с утра до вечера. Растили и воспитывали детей, в основном, бабушка с дедушкой. Бабушка старалась, что бы дети хоть как-то были накормлены и одеты, а дедушка целиком посвятил себя хоть какому-нибудь образованию внуков и их воспитанию в духе религиозности, порядочности и любви к ближнему. Когда во время Первой Мировой войны в посёлок вошли солдаты, они поймали деда, и для потехи выстригли ему пол бороды. После этого дед очень сильно переживал, впал в депрессию, заболел, а вскоре и умер. Жила семья трудно, и уже в мои годы, когда хватало и денег и продуктов, папа любил наколоть кусок селёдки на вилку и «коптить» её на газовом огне, говорил, что это напоминает ему детство. Дети жили между собой не очень дружно, каждый должен был заботиться сам о себе, и это, по видимому, как-то сказалось на всю их последующую жизнь. Всю жизнь они, вроде, старались поддерживать родственные отношения, помогать друг другу в трудную минуту, а в какие-то периоды, даже, были очень близки, но всё равно, порой вспоминались какие-то старые счёты, обиды и разочарования, нередко их совместные встречи заканчивались скандалами. Всё это, к сожалению, как бы передалось и следующему поколению, то есть всем моим двоюродным братьям и сёстрам, и по настоящему тёплых родственных отношений между нами так и не возникло.

Рассказывая о своём детстве, отец, чаще всего, вспоминал какие-то смешные случаи, комичные истории, которые происходили, в основном, при его участии и по его личной инициативе. Какие-то байки он рассказывал мне сам, а какие-то я услышал от его друзей и родственников. Так, когда отцу было лет десять, а старшему брату, Исааку — лет 12, случилась такая история. Денег в то время, конечно, ни на что не хватало, хотя булочка или какой-нибудь бублик стоили тогда всего две – три копейки, заработать их было тоже непросто. Так вот, рядом с их домом, фактически впритык, находилась винная лавка. Торговал вином зажиточный еврей, у которого, судя по всему, торговля шла хорошо – днём на их улице всегда было многолюдно, шумно и весело. И вот однажды, копаясь как-то в подвале своего дома, отец, вдруг услышал шум за стеной, там какие-то люди негромко обсуждали свои деловые вопросы. Подойдя ближе, он увидел небольшую щель, которая, вероятно, образовалась в результате отслоения небольшого куска штукатурки, и через которую можно было разглядеть, разговаривающих о чём-то, хозяина винной лавки и его приказчика. Отец никому не рассказал о своей находке, а назавтра, придя в свой подвал после закрытия лавки, слегка расширил эту щель, образовав лаз в сантиметров тридцать, нашёл подходящий по размеру камень, которым это отверстие можно будет позже закрывать, и начал делать периодические вылазки в винный подвал соседа. Работы проходили в строгой конспирации, брал он по одной – две бутылки. Марка вина, так как он в них не разбирался, для него значения не имела, бралось всё подряд. Вместе с бутылками, опять же для конспирации, он забирал с собой те стружки с опилками, в которых они покоились, выносил всё это за пределы дома, стружки с опилками выбрасывал подальше от дома, а бутылки (сам то он, разумеется, тогда вообще не пил) по дешёвке продавал на базаре в другой части города. Началась шикарная жизнь. На вырученные непомерным трудом и риском деньги покупались какие-то, ранее недосягаемые продукты, разные сладости, посещался кинематограф. Казалось, эта «лафа» будет длиться бесконечно. Но, как показала жизнь, сколько «стружечке» не виться, а конец её всё равно приведёт… в подвал. Отцу, всё-таки, было жаль сестёр и братьев, и он делился с ними добычей, не делясь при этом источниками своих, столь неожиданно свалившихся на него доходов. Однако, в отличие от остальных, старший брат – Исаак, тоже был не промах. И однажды он, таки, выследил братца за его авантюрным занятием, после чего отцу был предъявлен ультиматум – или бизнес будет совместный, или обо всём будет тут же доложено их папаше. Далее оба брата до крови дрались за украденное одним из братьев добро. В какой-то момент казалось, что старшинство всё-таки побеждает, но тут отцу под руку попалась какая-то гирька, случайно завалявшаяся в подвале, которая и была брошена в «конкурента», правда, не в голову, а куда-то ниже пояса. Исаак попытался увернуться, но удар пришёлся, действительно, ниже пояса, но уже в левую ягодицу, «враг» был повержен. Правда, немного остыв, поразмыслив, и всё-таки, пожалев брата, который жалобно постанывал, держась за мягкую ткань пониже спины, отец всё-таки заключил с ним мирное соглашение, в котором тот был по братски взят в долю, но только под тридцать процентов прибыли. Как и следовало ожидать, после этого работа закипела с новой силой, но при этом Исаак уже не ограничивался одной-двумя бутылками, а старался вынести больше, чтобы пропорционально увеличить свою долю в тридцати процентах, как компенсацию за производственную травму и двухнедельное прихрамывание. У отца даже было подозрение, что порой его брат наведывался на соседский склад самостоятельно. И конечно, хозяин лавки уже не мог не заметить постоянной «усушки» и «утряски» бутылок с вином. Недолго думая, он вызвал урядника. Тот, явившись, внимательно осмотрел погреб, входные двери, потолок, стены и полки с бутылками, и немного поразмыслив, кликнул городового, и уже вместе с ним направился в подвал соседнего с лавкой, то есть, папиного, дома. Исаак, тут же скрылся где-то в соседних дворах, отец же решил идти до конца, и вместе с урядником, городовым, хозяином лавки и толпой зевак, трясясь от страха, всё-таки спустился в свой подвал, будь что будет… Дальше вся «оперативная группа» во главе с урядником стала осматривать подвал по периметру. И когда она поравнялась с местом заветного отверстия, отец, предчувствуя самое страшное, чуть не упал в обморок. Однако, никакого лаза в помине не было, всё было засыпано землёй, завалено камнями, всяким хламом, тряпками и удобрено собачьим помётом. Урядник с городовым, и со всей командой, зажав нос, быстро пошли на выход. Замыкал шествие обалдевший, ничего не понимающий, и, не верящий своему счастью и необъяснимому везению, мой отец. Когда чуть позже он всё-таки разыскал в одном из соседних дворов, забившегося в какой-то тёмный угол и дрожащего от страха брата, они оба долго боялись идти домой, так как не понимали, что произошло, и опасаясь, что дома уже что-то знают, боялись получить суровое наказание. Но тут их нашла младшая сестра Люба, и сказала, что её послал дедушка сказать, что бабушка поджарила свежие бакенбарды, и они зовут их обоих кушать. Правда, никто из братьев никогда не пробовал жаренных бакенбардов, но раз свежие, и их поджарила бабушка, значит это что-то очень вкусное. К тому же они оба с утра ничего не ели, поэтому, хоть и с некоторой опаской, но всё же пошли домой. Их отец уже давно спал, ни о чём таком не догадываясь, а в кухне их ждал немного сердитый, но чему-то усмехающийся про себя, дедушка, который посадил их обоих за стол, сказал, что бакенбардов сегодня не будет, накормил их пшённой кашей, и прочитал длинную и назидательную проповедь о боге, его заповедях, и о том, что чужое воровать нехорошо, а надо учиться самим зарабатывать своё собственное… Потом он попросил бабушку постирать его штаны и рубашку, усталой походкой пошёл к себе, и лёг спать. Через какое-то время склад перенесли в другое место, такой удачный и прибыльный бизнес ушёл в прошлое, а эту проповедь, как и «жаренные бакенбарды», мой отец запомнил на всю жизнь. И потом всю жизнь, когда он стоял перед выбором взять или не взять то, что «плохо лежит», он всегда вспоминал своего дедушку.

Надо сказать, что мой отец с детства любил мастерить, у него, как говорится, руки росли откуда надо, чего нельзя сказать обо мне. И я всегда любил смотреть, как он этими своими руками чего-то делает – чинит, пилит, шлифует.

Его умение передалось моему старшему брату, и когда в доме надо починить что-то сложное, я всегда обращаюсь к нему. Кстати, у отца была ещё одна бабушка, со стороны его матери, которая жила в Америке, и которая ещё до революции иногда присылала им посылки с американскими подарками. Надо ли говорить, что это всегда был праздник для всей семьи! О революции отец никогда не рассказывал, зато двадцатые годы запечатлелись у него довольно подробно. В начале двадцатых годов умерла главная их воспитательница и кормилица, бабушка. Настали не очень сытные для всей семьи времена. И тогда в возрасте четырнадцати лет, мой отец решил поехать на заработки в Донбасс, о котором тогда писали все газеты, трубили по радио. Там были шахты, заводы, молодёжь, клубы, кипучая и бурная жизнь. С большими трудностями, благодаря доброте некоторых железнодорожных проводников и просто добрых людей, он добрался из Белоруссии до посёлка Горловка в Донбассе, и приписав себе два года, устроился на шахту разнорабочим. Работа была тяжёлая, но это была работа, и главное, это был кусок хлеба. Конечно, на сытую жизнь не хватало, но жить было можно. Когда объявляли обеденный перерыв, он доставал свою скудную пайку хлеба, и «усталый, но довольный» отдыхал вместе со всеми. Конечно, шахтёры, глядя на его сапоги, перетянутые проволокой, чтобы не развалились, иногда делились с ним своими «собойками», но отец старался не объедать коллег по работе. И вот однажды один из рабочих, разложив на газете свой обед, в который входил большой кусок аппетитного украинского с нежной корочкой и коричневыми прожилками сала, решил позабавить товарищей. Отрезав солидный кусок сала, он поднёс его к лицу отца со словами:

— А это правда, что евреи сала не едят? — И провёл салом по папиным губам.

Отец ответил, что это так — евреи сала не едят, потом перехватил его руку с этим салом своей рукой, (а за время работы на шахте, в руках уже появилась некоторая сила), и ухватив зубами, вмиг глотнул весь этот огромный шмат почти вместе с пальцем. А потом, с удовольствием пережёвывая нежданную добычу, проглотив её и вытерев рукавом губы, продолжил:

— Да, евреи сала не едят… когда его нет, а когда оно есть, очень даже едят, за милую душу… Раздался общий смех, и со всех сторон к нему потянулись руки с хлебом и салом.

…Надо сказать, что жить отцу было особенно негде, и он, раздобыв ключ, приспособился ночевать в конторке, ожидая, когда все разойдутся. Так он какое-то время и ночевал, пока его однажды не застукал мастер. Отец приготовился к увольнению, но мастер, пожалев паренька, за символическую плату предложил ему комнатку у себя в доме с нехитрыми харчами. Позже отец решил, что надо всё-таки учиться, и пошёл поступать на Рабфак, то есть, факультет рабочей молодёжи. На экзамене, благодаря своей сноровке и хорошему зрению, он переписал всё, что сумел у напарника по парте. Вроде, всё прошло как надо, но оказалось, что это был не его вариант, и преподаватель, спросив сколько ему лет, не поверил прибавке в возрасте, и сказал прийти через год, а пока тоже, по доброте душевной, предложил свою помощь в подготовке к поступлению. Отец целый год, два раза в неделю после работы, приходил к нему на дополнительные занятия, и тот не взял с него ни копейки… Правда, потом, уже после рабфака, потому что знаний всё-таки не хватало, чтобы получить аттестат об окончании 8 классов, ему пришлось поставить забор на школьном дворе и выкопать дома у директора школы яму для погреба. Поэтому все свои знания, в то время на уровне незаконченного среднего образования, он так и называл «подзаборными» и «погребными». Но, в начале тридцатых он таки поступил в индустриальный техникум, и в 1936 году получил диплом техника-механика по металлообработке. Отец часто рассказывал о том времени, о чувстве коллективизма, взаимопомощи и бескорыстия, и какой-то, лишённой всякой помпезности, существующей в повседневной, обыденной жизни, настоящей дружбе народов. И хотя порой отец и испытывал на себе проявления антисемитизма, он до конца своих дней считал себя интернационалистом.

…После окончания техникума отец решил вернуться на родину в Беларусь. Обосновался в Минске, стал работать на заводе мастером, женился, в семье родился сын. В мае 41-го его, как представителя младшего комсостава, присвоив звание младшего лейтенанта, призвали на армейские сборы под Брест, где он и пробыл до начала войны. Жена была беременна вторым ребёнком и в начале июня родила девочку. В связи с напряжённой международной обстановкой в увольнение никого не отпускали, и отец даже после рождения дочки, не смог навестить семью. Так и получилось, что уезжая на военные сборы, он видел жену и сына в последний раз, а дочку так никогда и не увидел… Уже через шесть дней после начала войны немцы вошли в Минск, и вся его семья оказалась в минском Гетто, где все они позже и погибли… Уже во время первых налётов немецкой авиации, дом, где он жил вместе с семьёй, был полностью разрушен, и только в 1944-ом, вернувшись в освобождённый Минск, отец, молча, со слезами в глазах, стоял у огромной воронки на месте своего разрушенного дома и всей его счастливой довоенной жизни. Потом, через много лет, я нашёл у отца в столе бурую от времени довоенную фотографию, с которой мне счастливо улыбались мой папа, его жена и их четырёхлетний сын. Я всматривался в лицо моего, вечно юного брата Миши, и своим детским умом никак не мог понять, почему мы с ним никогда больше не встретимся… А позже я понял, почему моего младшего брата, родившегося уже в 1957 году, родители назвали Михаилом.

…А тогда, в 1941-ом, в обстановке обрушившейся всенародной беды, в состоянии всеобщей растерянности, паники и неразберихи, отец отступал вместе с основными силами Красной Армии. Служил он в авиации, в роте аэродромного обслуживания, но близко к линии фронта восстанавливать уже было нечего, так как с помощью немецкой фронтовой разведкой все наши приграничные аэродромы были заранее выявлены, и разбомблены немецкой авиацией вместе с находящимися на них боевыми звездокрылыми машинами, непобедимыми сталинскими соколами, и всей прилегающей инфраструктурой. Подразделение отца, постепенно организовываясь, под непрерывными бомбёжками двигались вглубь от линии фронта, что бы там, в прифронтовой полосе начинать строить и оборудовать новые полевые аэродромы для поступления новых самолётов. Об этом отступлении отец тоже рассказывал мне, хотя и без большой охоты. Как прямо в пути, когда их непрерывно бомбили немецкие самолёты, они прятались в стороне от дороги, в кюветах, как укрываясь от бешенного свиста авиабомб, прижимали голову к земле, и обхватывали её руками, как будто руками можно было закрыться от бомб и осколков. Как уже через несколько дней обыденным и привычным для них стала лежащая в стороне чья-то кровоточащая рука или нога, трупы военных и гражданских людей, горящий лес, удушливый запах гари и гниющей, не захороненной человеческой плоти… Как на дорогах, ведущих в тыл действовали немецкие диверсионные группы, когда где-нибудь на лесной дороге, в обстановке полной неразберихи, их останавливала группа военных, одетая в новенькую форму НКВД, и с едва заметным, вроде бы прибалтийским акцентом направляла их в «правильном» направлении, а на самом деле, в сторону прорвавшихся немецких танков. Как какие-то подозрительные военные в форме армейских связистов «чинили» коммуникации связи, оставляя после себя перерезанные провода, поваленные столбы и отравленные колодцы. Кого-то из выявленных диверсантов, они, конечно, расстреливали прямо на месте, без суда и следствия, кого-то вылавливали, недавно сформированные, истребительные батальоны, но во-первых, в этом хаосе, порой, было не до расследований и проверок, а во-вторых, немецкая разведка, заранее подготовившись, засылала своих диверсантов в наш тыл сотнями, тысячами, как говорится, всех не проверишь.

…Потом отца война бросила в бои под Москвой, где он, участвуя в её обороне, обморозил ноги и потом всю жизнь страдал хроническим тромбофлебитом. Потом была Курская дуга, потом Сталинград. Позже он участвовал в освобождении Будапешта, Праги, дошёл до Берлина, был награждён Орденом Красной Звезды и медалями. Закончил войну в звании капитана, в должности командира батальона аэродромного обслуживания, на фронте вступил в партию. Партбилетом он всегда дорожил, хранил как святыню, и даже заплакал, когда к нему уже тяжело больному, перед выездом в Америку в 1980 году пришли представители парткомиссии этот партбилет забирать. Но я отвлёкся… К слову сказать, во время войны с отцом произошла одна занятная история. При наступлении наших войск, его часть восстанавливала немецкий аэродром недалеко от линии фронта. Вокруг была весенняя распутица, грязь, и часто доставлять продукты из тыла в часть было довольно затруднительно, и их доставляли лишь один — два раза в месяц, так что, порой, каждая буханка хлеба была на счету. И, вдруг, хлеб стал пропадать. Одной-двух буханок хлеборез не досчитывался после каждой ночи. Решили, что у кого-то есть второй ключ от хлеборезки, поменяли замки, но хлеб продолжал пропадать. И тогда отец предложил такое «ноу-хау». Он одолжил в медицинской части шприц, наполнил его в канцелярии чернилами, и перед отбоем тихонько впрыснул содержимое во все буханки верхнего ящика. В пять утра старшина по тревоге поднял всю роту, не дав никому одеться и умыться, построил всех в казарме, включил полный свет, и вместе с отцом обошёл строй… К великому удивлению их обоих, у самого хлебореза и его приятеля все губы и щёки оказались в чернилах… Их, конечно, тут же арестовали, хлеб перестал пропадать, а отец получил благодарность командования, и дополнительный офицерский паёк к обеду.

По рассказам отца и по его военным фотографиям я знал многих его сослуживцев. С некоторыми из них он встречался после войны. Например, капитан Прудников, майор Рухман, и другие, чьих имён я уже не помню. Обо всех их, как и о пусть даже очень горьких и тяжёлых годах войны, отец хранил самые тёплые воспоминания. К сожалению, моего любимого папы уже 37 лет нет в живых. Но все его ордена и медали, все его военные фотографии и дорогие для него походные житейские принадлежности наша семья хранит бережно и свято…

В 1945 году перед новым назначением в Западную Украину, отец опять заехал в Минск, повидаться с оставшимися в живых родными и знакомыми. Он уже знал, что остался один, и что никого из родных и близких в городе нет. Он нашёл только родственников покойной жены и навестил их. Там он и встретил молодую двадцатилетнюю девушку, мою будущую маму, которая только что вернулась из эвакуации, и которую после ужина он пошёл провожать, и которой через несколько дней сделал предложение, сказав, что ухаживать особенно ему некогда, так как через два дня он отбывает во Львов, на новое место службы. Маме, конечно, понравился бравый офицер в летной форме, весь в орденах и медалях, но её смущала некоторая разница в возрасте. И всё-таки родственники её уговорили, отец проявил максимум настойчивости, подарил несколько привезённых из-за границы подарков, и мама сдалась. Вместе они прожили почти 40 нелёгких, но счастливых лет, родили и вырастили троих сыновей, (в том числе и меня). После его смерти мама, ещё не старая женщина так и не захотела больше ни с кем связать свою жизнь, хотя предложения были, и до сих пор хранит его в своём сердце…

Родители много рассказывали нам о своих первых послевоенных годах жизни в Западной Украине, о красивейшей природе того края, но и о тёмных страшных ночах со звуками отдалённых выстрелов, о бродивших по лесам, «недобитых бандеровцах», о том как пропадали их сослуживцы-офицеры, вышедшие на соседнюю улицу за сигаретами, вином или хлебом, и как их растерзанные тела находили потом в окрестностях, а кого-то вообще так и не находили… Там, в том богатом фруктами, виноградом и пьянящим воздухом крае и родился их первенец, мой старший брат… Помню, я ещё застал много разных сувениров, привезённых родителями из Закарпатья. Играющие перламутром, яркие с архитектурными памятниками, картинки на стене, очень красивая из жёлтого хрусталя ваза, (которую я однажды разбил, вылезая из под стола после игры в прятки), антикварные статуэтки, изображающая одна влюблённую пару в старинных нарядах, а другая мальчика-пажа в таких тонких фарфоровых кружевах, что в таможне мне не дали его вывезти за границу, признав в нём ценное произведение искусства. Но, зато, я до сих пор сохранил, как память об отце, один рифлёный, с виноградной гроздью, стакан, расписанный позолотой, и шесть мельхиоровых чайных ложечек, на каждой из которых гербы и виды различных европейских столиц.

После демобилизации, отец с семьёй был направлен на работу в Прибалтику, в город Вильнюс, где, кстати, проживала его младшая сестра Люба.

…Тут надо сказать, что ко всему прочему, мой отец был страшный выдумщик, и обожал всякие розыгрыши. Его сестра Люба, жила с ними, она частенько любила выйти посудачить с соседкой. Как говорится, выходила к соседке на пару минут, а возвращалась через три часа. При этом входная дверь в квартиру, как правило, была открыта, хотя папа постоянно просил запирать за собой дверь, ссылаясь на участившиеся случаи воровства в городе. В конце концов, отцу это надоело, и однажды он решил её проучить. Он раскрыл настежь входную дверь, у входа в квартиру на полу лестничной площадки расстелил, найденную в шкафу дорогую импортную скатерть, на неё поставил несколько чемоданов. Ссыпал на скатерть и в открытые чемоданы всё лучшее из нажитого домашнего скарба, включая ковёр, шубу, костюмы, какие-то отрезы, обувь, сервиз, хрустальную вазу, даже кастрюли со сковородками, затаился в квартире, и стал ждать… Через некоторое время, наговорившись с соседкой, тётя Люба вышла на лестничную площадку, и у своей входной двери обнаружила ужасную картину — огромную кучу хорошо знакомого ей «добра», уже приготовленного «ворами» к упаковке и выносу… На всю лестницу раздался истошный крик: «Караул, грабят!», и на этот жуткий вопль о помощи повыскакивали все жильцы подъезда. И тут появляется отец, очень довольный собой и произведённым эффектом, хотя, для того, чтобы успокоить сестру, ему пришлось потратить гораздо больше времени, чем она провела у соседки.

…Одно из самых ярких моих детских воспоминаний: я просыпаюсь ночью, за окном слышны пьяные крики про каких-то жидов, и отец одевает гимнастёрку, чтобы идти разбираться во двор, мать его не пускает, но он всё равно идёт, крики за окном смолкают, я боюсь, что с отцом что-то случилось и он уже никогда не вернётся, но он возвращается, весь какой-то взволнованный, но довольный, я засыпаю с чувством гордости за отца, бесстрашно победившего каких-то бандитов за окном, и даю себе слово, когда вырасту тоже стать таким же сильным и смелым. Позже, ещё раз в детском возрасте, мне пришлось тоже очень переживать за отца. Его вторая сестра, женщина, в общем-то, не жадная и не злая, но склонная порой к нервным, истерическим поступкам, работала в торговле, и опасаясь обысков, хранила «наторгованные непосильным трудом накопления» в нашем доме. Когда отец потерял работу, он из тех денег взял какую-то сумму на жизнь, предполагая, позже доложить их обратно. Однако, узнав об этом, сестра в порыве гнева ударила его электрической плиткой по голове. Было много крови, приехала скорая помощь, даже милиция. Сестра билась в рыданиях, просила прощения, он и простил. Они потом дружили, плотно общались, помогали друг другу, и тот случай был начисто забыт. Умер отец, к слову сказать, через много лет после этого случая, из-за скопившейся жидкости в мозгу в возрасте далеко не старом, 72 лет. И я всё время думаю, уж не та ли сестрина плитка сыграла свою роковую роль?

…Помню, отец работал в артели инвалидов с торжественно звучным названием «4-я Сталинская Пятилетка». Основная масса работников этой артели была инвалидами войны, председателем у них был бывший лётчик, Герой Советского Союза Зелёнкин, а отец со своим техническим образованием и фронтовым опытом был у него главным инженером. Герой часто бывал у нас дома, сидел за столом, и я всё просил потрогать золотую звезду руками. Помню через много лет я был очень обрадован, когда, придя с дочкой в минский Музей отечественной войны, увидел целый стенд, посвящённый подвигу отважного лётчика Зелёнкина. Чего только эта артель не выпускала, и бытовые приборы, и авторучки, и замки и мясорубки, первые электробритвы и мелкое медицинское оборудование. Я, хоть и был ещё маленьким, часто бывал с отцом на работе, знал многих его сотрудников. Причём, в то время их фамилии ассоциировались у меня с соответствующими образами. Тот же Зелёнкин, думал я, так называется, потому что всё время ходит в зелёном офицерском кителе, а некто Карпель, высокий, худой, с впалыми щеками и с зеркальной лысиной, ассоциировался у меня с карпом. Он по просёлочной дороге приезжал на дачу в стареньком горбатом москвиче, и я воображал, что эта машина – его аквариум… Потом из подслушанных разговоров моих родителей на идиш, я узнал, что этот Карпель уехал в какой-то Израиль, и я представлял себе картину, как этот бедный худой и лысый «Карп» с привязанной мебелью и посудой на крыше своего старенького аквариума, задыхаясь от жары, едет по пыльной деревенской дороге неизвестно куда и неизвестно зачем «в далёкий и страшный Израиль».

Ещё помню начальника их кадров дядю Терещенко, передвигавшегося на инвалидной коляске, которая была им переделана из мотоцикла, и которая всё время «трещала». Помню весёлую свадьбу их технолога, бывшего «вольного» моряка Вольмана, которая проходила в длинном жилом бараке, и где гуляла, пила и «плясала» вся артель инвалидов вместе со мной, шестилетним пацаном.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s