ТОММИ. (Американский посол в СССР Ллуэллин Томпсон)

Опубликовал(а)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Иногда бывает необходимо следовать избранному внешнеполитическому курсу, даже если ты знаешь, что он не приведет к успеху.

Ллуэллин Томпсон

В начале апреля 1945 года в Вашингтоне посол польского правительства в изгнании вручил заместителю начальника восточноевропейского отдела Госдепартамента США Ллуэллину Томпсону ноту. В ней рассказывалось об исчезновении 16 руководителей польского подполья, которые были приглашены на беседу с неким советским генералом в пригороде Варшавы. Перед этим им было сообщено, что их просьба разрешить поездку в Лондон для встречи там с представителями эмигрантского правительства удовлетворена, и генерал хотел бы предварительно обсудить с ними вопросы их участия в будущем коалиционном правительстве Польши в духе подписанной на февральской конференции трех союзных держав в Ялте Декларации об освобожденной Европе. Но «беседы» как таковой не получилось. Все польские участники этой встречи (за исключением одного коммуниста) были вывезены в Москву и доставлены на Лубянку. Что дальше? Во время конференции в Сан-Франциско в июне того же года, на которой была провозглашена ООН, государственный секретарь США Эдвард Стеттиниус спросил на одном официальном обеде министра иностранных дел СССР В.М. Молотова о судьбе «16 поляков». Они арестованы Красной Армией, ответил Молотов. В результате на момент подписания Устава ООН вопрос о польском правительстве так и не был урегулирован, и соответственно Польша его тогда не подписала. Среди арестованных кто-то умер в тюрьме, кого-то выслали назад на родину, где их снова арестовали, а кому-то удалось бежать на Запад. Интересно, что американцы считали Ялтинский саммит удачей, так как им удалось убедить Сталина подписать Декларацию об освобожденной Европе с ее обещаниями создания в европейских странах демократических учреждений по собственному выбору её народов. Позднее Ллуэллин Томпсон написал в связи с этим: «Русские показали, что если они решили не соблюдать соглашение, то тексты им не помеха».

***

Книгу «Кремленолог» (The Kremlinologist. Llewellin E. Thompson: America’ Man in Cold War Moscow. By Jenny Thompson and Sherry Thompson / Johns Hopkins University Press, Baltimore) написали дочери ее героя, совсем не профессионалы в написании исторических книг. Их побудило взвалить на себя этот объемный труд, поглотивший пятнадцать лет работы, не только обещание, данное отцу в его предсмертные часы, но и то, что этот иконический для Америки эпохи холодной войны дипломат, который с 1940-х годов был неразрывно вовлечен в отношения США с Советским Союзом и оказал на них неоценимое для мира на земле воздействие, до последнего времени оставался где-то на втором плане общественного внимания. В отличие от многих он не написал мемуаров, и поэтому авторы книги опирались на его доклады, отчеты и депеши, протоколы встреч и переговоров, воспоминания и отклики современников; попали в нее и какие-то памятные для них моменты из собственной жизни, особенно в Москве. Они переписывались с архивами разных стран, и практически всегда получали нужные ответы и документы. В списке тех, кого сестры благодарят за помощь, есть и российские архивы: МИДа, Росгосархив новейшей истории и даже ФСБ. Было только одно исключение. «Мы не включили [в список] Центральное разведывательное управление, которое протянуло десять лет, но так и не ответило на наш запрос согласно Акту о свободе информации».

***

Ллуэллин (ударение на втором слоге этого валлийского имени) Томпсон родился 22 августа 1904 года в городке Лас-Анимас (штат Колорадо). В детстве все звали его Уолли, но это имя ему не нравилось, и, когда, окончив школу, он покинул родной город, то представлялся обычно Томми. Отец его был баптистским проповедником, а также владел ранчо, так что все дети его росли как деревенские ребята и были хорошо знакомы с физическим трудом. Томпсон окончил Университет Колорадо и отправился в Калифорнию в поисках работы. Совершенно случайно его попутчиком оказался бывший консул Госдепартамента, который, выслушав сетования молодого человека на уготованную ему, похоже, скучную конторскую рутину, посоветовал испробовать свои силы на дипломатическом поприще. Томпсон совету внял, сдал экзамен и был принят на обучение в Иностранную службу (US Foreign Service). В сентябре 1929 года он получил первое назначение – на Цейлон. Уже шла вторая мировая война, когда он, отработав также в Женеве и Вашингтоне, попал в Россию. В Москву надо было ехать из Владивостока, и в долгой, растянувшейся на 11 дней дороге Томпсон учил русский алфавит и привыкал пользоваться самоваром. Когда он прибыл в посольство, был конец января 1941 года. И он стал служить вторым секретарем посольства.

В июне Гитлер напал на СССР. Вскоре Москва стал готовиться к военным испытаниям. Мумия Ленина (как стало известно позже) была эвакуирована в Сибирь. Некоторые здания в Москве были заминированы, а многие перекрашены. «Кремлевская стена, — свидетельствовал один американский очевидец, — была покрашена так, чтобы выглядеть, словно скопление разных домов… Мавзолей Ленина был закрыт макетом жилого дома. На стенах рисовали окна, в других случаях маскировали сами окна». В сентябре Томпсон встречал миссию Гарри Гопкинса, посланца Рузвельта, прилетевшего обсуждать ленд-лиз. С ужасом смотрел он, как советские зенитчики по ошибке открыли огонь по американскому бомбардировщику В-52 с делегацией из Вашингтона. Все, к счастью, обошлось. В октябре немцы подошли совсем близко к Москве, послы Англии и США были вызваны к Молотову и информированы, что дипкорпус вместе со всеми иностранцами неотложно переезжает в Куйбышев. Томпсон вызвался остаться для присмотра за посольским хозяйством. Когда он, вместе с третьим секретарем посольства Фредериком Рейнхардтом, который решил составить ему компанию, провожал уходивший с Казанского вокзала поезд, то, несмотря на снег, стоял такой мрак, что им с платформы не было видно даже вокзальной башни.

В домашнем архиве Томпсона сохранилась запись о том, что в этот день в Москве был «черный снег». Дым шел из государственных зданий, где служащие жгли правительственные документы, равно как и из жилых – там жгли все, что уличало в принадлежности к компартии. Не остался в стороне и Томпсон, запаливший в Спасо-Хаусе свой собственный костер, — в нем, в частности, горели документы тех американских граждан, которые во время Великой Депрессии приехали в СССР строить социализм и сдали свои паспорта в посольство. Паспорта сгорели, и уехать обратно в США их обладателям теперь было нельзя, если только у них не осталось иных документов, подтверждающих гражданство. Многие из этих людей встретили свою смерть в Гулаге. Кстати, среди тех, кто когда-то всерьез помышлял перебраться в СССР, был и отец будущей жены Томпсона, но он все же передумал.

В ходе бомбежек немцы регулярно наносили удары по системе водоснабжения. В связи с этим Томпсон запасся водой, заполнив все ванные в Спасо-Хаусе. Он также приготовил «ледяные кубы», для чего налил воду в металлические контейнеры для мусора и выставил их на мороз. Как-то бомба угодила в старый Роллс-Ройс, стоявший на заднем дворе, но не взорвалась. Томпсон закрасил окна машины, а под насквозь пробитым бомбой сиденьем выкопал яму, в результате чего получилась шикарная уборная, так на всякий случай…

Поскольку американский посол из Москвы уехал, то ответственным за своевременную доставку корреспонденции между Рузвельтом и Сталиным оказался Томпсон. Я был чем-то вроде «почтового офиса», говорил он, но этот опыт ему впоследствии пригодился. Главное, он познакомился со Сталиным, которого охарактеризовал как человека «с громадным личным обаянием и проницательностью, но который относился к любым шагам капиталистов с подозрением и недоверием». Правда, чаще он имел дело с Молотовым, и это тоже было небесполезно.

Томпсон совсем не отсиживался все время в посольстве. Он разгуливал по городу со значком в виде американского флага и общался с москвичами, обкатывая свой русский. Каждую субботу он показывал в Спасо-Хаусе американские фильмы для всех желающих. А Большой театр показывал только один спектакль — «Лебединое озеро». Томпсон уверял потом, что за годы войны посмотрел его 179 раз. Где балет, там и балерины. Одна из них стала подругой американца, скрасившей ему четырехлетнее пребывание в советской столице. «Нина принадлежала к “необыкновенному институту”, специфическому для Москвы, — пишут авторы книги. – Это была группа, состоящая в основном из женщин, членам которой было разрешено общаться с иностранцами, регулярно отчитываясь при этом перед тайной полицией. Они могли иметь дорогие вещи, вести активную социальную жизнь и получать не подцензурные новости о событиях в мире… Нина и ее подруги из кордебалета ввели Томпсона в круг танцовщиков, художников, музыкантов и писателей, дав ему взглянуть на пусть и зажатую, но все же бьющую ключом культурную жизнь в Москве». После войны Нину сослали в Сибирь, где она провела 9 лет, а вернулась уже после смерти Сталина. Она стала другом семьи Томпсона, уже посла, и часто посещала Спасо-Хаус. И, как и раньше, между нею и Томми существовало понимание того, что она информирует о своих визитах советские спецслужбы…

Битва за Москву длилась шесть месяцев и увенчалась победой Красной армии, потерявшей в ней убитыми столько же, сколько потеряли во Второй мировой войне США, Англия и Франция вместе взятые. Рузвельт прислал нового посла в Москву, но недолюбливал его и все контакты со Сталиным осуществлялись через Томпсона, который, понимая несправедливость такого положения, вел себя максимально корректно, чтобы не навредить делу. В свою очередь и советские власти демонстративно игнорировали посла Соединенных Штатов, контр-адмирала Вильяма Стэндли, предпочитая вести переговоры с другими представителями Вашингтона. Томпсон между тем, воспользовавшись улучшенным рационом, организовал в посольстве столовую, которая стала идеальным местом, где наезжавшие в Москву его соотечественники могли пообщаться и обменяться новостями. Более того, он стал устраивать в посольстве вечера с концертами, угощением и прочими развлечениями, ставшие очень популярными. В январе 1943 года весь американский персонал вернулся в Москву.

В октябре 1943 года новым послом стал авторитетный политик и дипломат Аверелл Гарриман, не утруждавший, правда, себя неустанной работой, переваливая те или иные обязанности на свою 25-летнюю дочь Кэтлин. Так, он отправил ее в январе 1944 сопровождать советскую комиссию по расследованию массового расстрела польских офицеров в Катыни, и девушка позволила себя убедить, что все это было делом рук гитлеровцев. Гарриман, несмотря на скептицизм большинства посольских, включая Томпсона, отправил соответствующее сообщение Рузвельту – хорошие отношения со Сталиным стоили того, чтобы закрывать глаза на неприятные вещи. В июне 1944 года Томпсон сопровождал Гарримана в его поездке в Ташкент и Алма-Ату для встречи с вице-президентом США Генри Воллесом, приехавшим туда по пути в Китай. Будучи потомственным фермером, вице-президент считался экспертом по сельскому хозяйству, и поэтому его повезли осматривать колхозы и семенные станции. Гости заметили также, что все магазины в местах, где они проезжали, были закрыты. Они спросили, почему, но ответы были какими-то уклончивыми. Объяснение дал Томпсон: их закрыли, сказал он, из-за иностранцев, чтобы они не увидели, как мало там товаров. Гарриман написал в госдеп, что аграрные познания вице-президента произвели большое впечатление на советских людей и вообще его визит явился значительным вкладом в добрые отношения между СССР и США. О плохом, как водится, ни слова.

В сентябре Томпсон узнал, что его должны назначить в Лондон и тоже вторым секретарем посольства. Но Гарриман настоял на том, чтобы он оставался в Москве до приезда сменщика. Отсутствие Томпсона, указал он, будет «гораздо сильнее ощущаться здесь, чем кого бы то ни было другого», благодаря тому как «осмотрительно, четко и тактично», он осуществлял контакты с английским посольством. По всей вероятности, Гарриман имел в виду обмен разведывательной информацией. И не только это. За время работы в Москве Томпсон зарекомендовал себя компетентным и уравновешенным дипломатом, способным сохранять уважительные отношения с людьми независимо от характера, у него появились друзья на всю жизнь, такие как сам Гарриман, Джордж Кеннан, позднее вдохновитель и творец «доктрины сдерживания» СССР — Чарльз Болен, будущий посол США в Москве, и другие. И опыт переговоров на высшем уровне тоже накопился. В частности, Томпсон присутствовал на так называемой Четвертой Московской конференции в октябре 1944 года и был свидетелем хрестоматийной сцены, когда Черчилль начертал на листке бумаги процентное распределение сфер влияния Англии и СССР в странах послевоенной Европы и показал Сталину. Сталин тогда поставил на нем синим карандашом галочку и демонстративно подвинул на середину стола для всеобщего обозрения. Английский премьер и вправду, видимо, думал, что сделка достигнута, но Томпсон и Кеннан не были столь оптимистичны.

«Томпсон провел большую часть лета перед своим отъездом из Москвы в 1944 году, — говорится в книге “Кремленолог”, — размышляя над событиями предыдущих четырех лет. Он чувствовал, что его правительство не понимает, как на самом деле работает советская система. Это делало Соединенные Штаты уязвимыми при решении вопросов с непонятным режимом. И он занялся написанием доклада, в котором бы все объяснялось».

В этом 40-страничном документе под названием «Концепция и структура советской внешней политики» Ллуэллин Томпсон, в частности, отмечал, что, в отличие от общепринятых стандартов, советское министерство иностранных дел является наименее важным правительственным органом, определяющим внешнюю политику. Таким органом являлся Кремль, а там правил диктатор, который, «несмотря на свои весьма экстраординарные способности, был параноиком». Советский Союз был «тоталитарным государством, оснащенным всеобъясняющей и всепоглощающей идеологией, непогрешимыми правительством и партией, все еще находящимся в мессианском раже и отождествляющим несогласие с предательством». У Советов были две внешние политики: одна – «действительная», а другая – «декларативная». Последняя провозглашала приверженность общим принципам, которые на словах принимались всеми. А вот разбираться в «действительной» политике было сложно «из-за секретности и таинственности, затруднявших понимание того, какой она является в данный конкретный момент». Советская сторона, писал он, регулярно оставляла открытой возможность сотрудничества с другими государствами до тех пор, пока те не удовлетворят «ее самое последнее требование». Эта тактика впоследствии получила название «салями», когда препятствия к достижению поставленной цели устранялись постепенно. Еще одна трудность состояла, на взгляд Томпсона, «в универсальной тенденции советских чиновников избегать персональной ответственности». «Когда что-то не делалось на нижнем уровне бюрократии, это не обязательно означало злой умысел – просто так работала система». И еще: «Сотрудничество на высоком уровне для достижения главных целей возможно, если каждая сторона будет учитывать ограничения и специфику другой».

Томпсон покидал Москву членом эксклюзивного клуба американцев, которые говорили по-русски и имели опыт жизни в СССР. Он завоевал доверие советских властей тем, что во время боев за Москву остался в ней. Его общение с рядовыми советскими людьми помогло ему представить себе, что происходило за «железным занавесом». Все эти его знания были в полной мере востребованы, — в отличие от доклада, — когда он снова приехал в Москву, теперь уже в качестве посла, — 10 июля 1957 года.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s