ДЫМ НАД ПЕКИНОМ

Опубликовал(а)

Интервью с сутенером с улицы Ябаолу

Ресторан «Элефант»

Встреча, положившая начало этой повести, случилась летом 2008 года, в преддверии Пекинской олимпиады. Какой российский турист в те годы, приехав в столицу Китая, не заворачивал на торговую улицу Ябаолу — в этот русский анклав, где можно было обходиться без знания китайского и английского языков. Поскольку по-русски здесь понимали даже малограмотные рикши.

С Маней я познакомился в ресторане «Элефант», что рядом с башней Вань Бан. Маня, как вы понимаете, кличка. В нулевые годы этого человека знали все обитатели Ябаолу. А сейчас узнаете и вы.

Итак, перенесемся в то время и в то место.

Я сижу за столиком, пью пиво «Цинтао» под варёные креветки и делаю записи в блокноте.

На Ябаолу я оказался впервые. Нескольких дней мне было достаточно, чтобы понять главное: эта легендарная русскоязычная улица и прилегающий к ней одноименный район — самый большой оптовый рынок Китая.

На Ябаолу ведется продажа одежды, обуви, сумок и тканей; мебели, светильников, игрушек и бижутерии; спортивных товаров и строительных материалов; бытовой электроники и светильников. Здесь крутятся миллиарды юаней, проходящие через руки нескольких тысяч посредников между легкой промышленностью провинции Гуандун и иностранными потребителями.

Время Ябаолу, бесспорно, отмеряно. Как только лаоваи (презрительное прозвище иностранцев китайцами) проторят прямые дорожки к оптовым рынкам в Гуанчжоу, Шеньчжене, Дунгане и Фошане, падет и этот Вавилон. Но пока, паразитируя на дешевом труде рабочих дельты Жемчужной реки (Чжуцзян), Ябаолу купается в деньгах.

Когда я уже допивал свое пиво и собирался уйти, к моему столику подошел мужчина славянской внешности, на вид — лет тридцати. Без приглашения сев напротив меня, он спросил:

— Говорят, вы писатель?

— Точнее будет сказать — описатель нравов и быта, — ответил я. — У вас ко мне какое-то дело?

— Поговорить хочется за жизнь. А то ведь здесь у всех одна тема: гроши, гроши, гроши.

— Что ж, давайте поговорим не про деньги, — согласился я и протянул ему руку для знакомства: — Георгий Самолетов.

— Яков Маневич, — представился он, крепко пожимая мою ладонь. — Здесь я известен как Маня.

— Вы украинец?

— С чего вы взяли?

— Фамилия говорящая.

Мы попросили у официанта еще пива и креветок, и Маня начал свой рассказ.

— По матери я украинец, а по отцу — еврей.

— А сами себя кем считаете — половина на половину? — поинтересовался я.

— Я — одессит, — ответил он. — Родился я в Одессе, там прошли мои детство и юность. Вы были в Одессе? Там разговаривают на причудливой смеси русского, украинского и еврейского языков. А если добавить еще греческую и румынскую кровь, текущую в одесситах, так кто же они по национальности?

Пришел срок, и призвали меня в Советскую армию. Отслужил два года в Уссурийске — разведрота 83-й отдельной гвардейской десантно-штурмовой бригады ВДВ — и остался там после дембеля на сверхсрочную службу прапорщиком.

— Почему же вы не вернулись в Одессу?

— А что там было ловить в начале 1990-х. Ездил я туда в отпуск к родителям. Все знакомые в Штаты эмигрировали. В Одессе-маме стало, как после революции: бандиты, налёты, маклеры, афёры. Да и российского гражданства терять не захотел. Была и ещё одна причина оставаться в Уссурийске.

— Любовь-морковь? — догадался я.

— Она самая. В Уссурийске я женился, родилась дочка. Жена тоже не хотела менять место жительства в столь нестабильное время. Прожили десять лет, а потом развелись. Так я и застрял в этой дыре.

— А как вы в Китай попали?

— Уволился из армии. Работал тренером по кунг фу. Решил повысить квалификацию в Шаолиньском монастыре. Вот и поехал искать приключений на свою задницу.

— И как — нашли?

— По полной программе. Что ни день — какое-нибудь приключение.

— Чем вы занимаетесь? — спросил я напрямую.

— Хм-м-м… Ну что ж, будем называть вещи своими именами. Я — сутенёр.

— Вот и поделитесь особенностями своей профессии.

— А вам это надо?

— Честно говоря, любопытно. Закрытая все-таки сфера.

— Но, согласитесь, не про все можно рассказывать первому встречному.

— На нет и суда нет.

— Значит, тебе интересны судьбы здешних Сонечек Мармеладовых? — вдруг перешёл он на «ты». — Что ж, одну из таких историй я расскажу. Только обещай мне, что не напишешь про это раньше чем через десять лет. И диктофон не включай.

— Обещаю. Не включаю. Рассказывай.

Знакомство в поезде

— Всё началось с моего увлечения кунг фу, — начал свой рассказ Маня. — Помнишь конец 1980-х: пиратское видео, боевики с Брюсом Ли и Джеки Чаном в главных ролях? Тогда все советские мальчишки мечтали попасть в монастырь Шаолинь.

Я ходил на тренировки в заброшенном подвале, где овладевал приемами кунг фу под руководством полусумасшедшего мастера, который, впрочем, брал с нас немалую плату за посещения и снаряжение.

Потом у меня появились другие учителя рукопашного боя. Знаете девиз десантников: «Попал в ВДВ — гордись! Не попал — радуйся!» Я — попал.

Правда, на войне, в горах, десантникам не приходилось сбивать противника ударом ноги с развороту по голове. Но пригодились физическая выносливость и сила духа, приобретённые на тренировках по боевому самбо.

Описать тебе состояние при переходе через горный перевал? От напряжения сердце чуть не выпрыгивает через глотку, руки трясутся, как после работы с перфоратором. Мечтаешь лишь об одном: напиться холодной воды, упасть на спину, раскинуть руки и лежать недвижимо. А тут приходится сходу вступать в бой с «чехами» (чеченцами), засевшими на вершинах. Молодому бойцу хочется стрелять из автомата очередями — так ему кажется надёжней. Но скоро закончатся патроны, и противник подойдет и расстреляет тебя в упор. А если переключить оружие на одиночный огонь, хладнокровно прицеливаться и мягко спускать курок, наверняка попадая в цель, можно выстоять.

Я выжил на той войне, и считаю, что боевые единоборства помогли мне в этом. И кланяюсь в ноги даже тому сдвинутому по фазе тренеру.

В Шаолинь, как уже говорил, я решил поехать после развода. Хотелось перемены мест и острых ощущений, в общем — начать новый этап жизни. Я выучил по самоучителю самые необходимые китайские слова, прошёл разговорную практику с китайцами на центральном рынке Уссурийска. Получил заграничный паспорт и купил полугодовую визу. За это время поднакопил денег и отправился в путь.

В приграничном городке Суйфэньхэ мне приходилось бывать и раньше, когда ездил туда за тряпками. В тот раз, приехав с Суньку, я сразу купил китайскую сим-карту, потом добрался до вокзала, купил билет на поезд до Харбина и, ту-ту.

Пройдя на своё место в вагоне, я обнаружил в шестиместном отсеке своих попутчиков — четырёх китайцев. Уже перед самым отправлением появилась и пятая попутчица — русская девушка Марина, как она представилась.

При ближайшем рассмотрении Марина оказалась лет этак под двадцать пять. «В человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и фигура, и одежда», — как будто про неё это сказал Чехов. Всё у Марины было на месте.

«Про фигуру Антон Павлович там умолчал, но ещё говорил о душе и мыслях», — хотел я поправить Маню, но промолчал.

А он продолжал:

— Поезд «Суйфэньхэ – Харбин» удобный — вечером сели, ночь поспали, утром на месте. Мы с Мариной всю ночь просидели за боковым столиком. Я ей свою душу излил, она мне — свою. Я узнал, что она родом из города Алдана в Якутии, там живут ее родители. Оставила на деда с бабкой свою трёхлетнюю дочь и подалась в Харбин на заработки. Сейчас возвращается из краткосрочного отпуска — новую полугодовую визу в России делала.

В китайских поездах, сам знаешь, туалеты стерильные — дезодорантом пахнут. Мы за ночь три раза вдвоём сходили. Я тогда думал, так, дорожное приключение. Но судьба рассудила иначе.

Приехали в Харбин, на выходе из вокзала расстались, обменявшись номерами телефонов.

В Харбинском аэропорту я хотел купить билет и сесть на самолет до города Чжэнчжоу провинции Хэнань, под которым и находится монастырь Шаолинь. Но этому моему намерению, как и всем дальнейшим жизненным планам, было не суждено осуществиться.

Расставшись с Мариной, перед тем как сесть в автобус до аэропорта, я зашел в супермаркет, купить на дорогу чего-нибудь съестного.

Пред кассой образовалась длинная очередь. Прямо впереди меня стояли молодые китайцы — парень и девушка. У китайцев не принято ласкаться прилюдно, а эти вдруг начали целоваться в губы. И не просто чмок-чмок, а взасос. Поскольку эта порнография творилась прямо у меня перед носом, возникло ощущение, что я подглядываю за чужой интимной жизнью. И я отвел взгляд в сторону — всего на несколько секунд.

Когда эти пылкие влюбленные рассчитались за одну маленькую бутылочку воды, я краешком мозга удивился: «И не жаль им было времени, чтобы отстоять такую длинную очередь!».

Уже потом я понял, что именно в тот момент, когда я стыдливо отворачивался от целующейся парочки, кто-то из них аккуратно, чтобы не побеспокоить меня, расстегнул молнию моей барсетки, и затем нежно, двумя пальчиками, вынул из нее денежки.

Не исключено, что третий подельник стоял где-то рядом — на случай, если щипачам понадобится прикрытие.

Эти народные китайские артисты разыграли для меня одного целый спектакль. Ведь им надо было не только безошибочно вычислить транзитного пассажира с большой суммой денег, но и оказаться в очереди прямо перед ним.

У меня украли все деньги — 5 000 юаней, до последнего фэня (китайская копейка).

Барсетка с документами и деньгами была у меня на поясе. Паспорт вор оставил, а деньги взял. Я набрал по телефону Марину.

— Марина! Это я, Яша. Ты где сейчас?

— Подъезжаю в такси к мосту через Сунгари.

— Слушай, у меня тут большая неприятность — все деньги украли.

— Все-все?

— До копейки.

— Ты ещё на вокзале?

— Да.

— Вывеску отеля «Шангрила» видишь?

— Вижу.

— Иди туда и жди меня у входа.

Она подъехала через полчаса.

— Как же ты так лоханулся?

— Мне все говорили, что китайцы не воруют!

— Правду тебе говорили, китайцы не воруют. Они просто тибрят (в оригинале был мат — прим. ред.) все, что под руку попадётся! Где тебя обезжирили?

— В продуктовом магазине на привокзальной площади.

И что же ты сейчас будешь делать? Нищих здесь и своих полно, на милостыню не надейся. В клуб к китайским голубым пойдёшь на обратный билет заработать? Гляди, как бы не затянуло.

— Как же мне быть? — грустно спросил я.

— Видно, сам Будда решил, что тебе надо пожить у нас в деревне, — ответила Марина.

«Русская деревня»

Скоро мы были в «Русской деревне». Так называется фольклорный парк в стиле аля-рюс на Солнечном острове — районе на другом берегу Сунгари.

На входе в «Русскую деревню» продаются входные билеты — за 20 юаней, похожие на паспорт. В этот паспорт посетителю ставят пограничный штамп. Рядом крутится русская девушка в советской военной форме. На пилотке — красная звезда, в руке — муляж маузера. С ней можно сфотографироваться за 10 юаней.

Идем дальше. «Русская деревня» — это реставрированный дачный поселок служащих КВЖД, в котором два десятка одноэтажных домиков. Железные крыши, резные наличники, ставни, палисадники. На подворьях русские харбинцы сажали огороды и сады, держали домашнюю птицу. Судя по печному отоплению домов, кто-то жил здесь круглый год.

На домиках вывески: «Колхоз», «Сельпо», «Булочная», «Дом дяди Егора», «Дом тёти Лизы», «Дом двоюродного брата Антона», «Дом сестрёнки Наташи».

Входим в дом под вывеской: «Русский дом 1950 года». Кровать с шарами на спинках, лоскутное одеяло, клеёнчатый коврик с озером и лебедями, комод, белые нитяные салфетки, фарфоровые статуэтки, швейная машинка «Зингер», настенные часы с кукушкой, часы-будильник с пружинным заводом, чугунный утюг на углях, керосиновая лампа, лыковые лапти, резиновые калоши, брезентовый плащ с капюшоном, кожаные сапоги-бродни. Да, экспозиция собрана по принципу «вали кулем, потом разберем».

По улице бродят две русские тетки в сарафанах и кокошниках — китайские туристы фотографируются рядом с ними за деньги. Там и тут стоят ростовые скульптуры русских мужиков и баб в стиле дымковской игрушки. Самая выдающаяся скульптура — баба с огромным носом-картошкой, держащая на блюде каравай. Шарж на русский женский образ. Китайцы, фотографируясь, непременно держат эту бабу за ее карикатурный нос.

Над всем этим великолепием звучит песня группы ДДТ:

«Родина.

Еду я на родину,

Пусть кричат — уродина,

А она нам нравится…»

Марина устроила мне прием у хозяина деревни — китайца Сюя.

Сюй сразу взял быка за рога:

— Что ты умеешь?

Я достал из сумки полароидные фотографии и показал ему. На фотках было запечатлено, как я разбиваю о свою голову пивные бутылки и ребром ладони крушу пополам пачку красных кирпичей.

— Это китайцам не интересно, — махнул он рукой. Сними рубашку.

Я оголил торс. Он пощупал меня за бицепс, погладил по плоскому животу. И неожиданно предложил, подав мне балалайку:

— Сыграй.

Нотной грамоты я не знаю, но музыкальный слух у меня от природы. Гитару я освоил самоучкой, а балалайку до того ни разу в руках не держал. Взял инструмент, попробовал строй и протренькал на одной струне «Камаринскую». Потом подобрал аккорды и сбряцал это же, припевая: «Ох, ты, су-кин сын, ка-ма-рин-ский му-жик».

— Хорошо! — оценил мои музыкальные способности Сюй. — Беру тебя на работу.

Он встал и одобрительно похлопал меня ладонью по плечу.

— Иди в дом охранников и скажи дежурному, чтобы он определил тебя на квартиру.

Марина ждала меня у входа в офис Сюя.

— Ну как? — спросила она.

— Все нормально, — ответил я. — Проводи меня к охраннику.

По пути к дому охраны Марина сказала:

— Ты уж не обижайся, но у меня здесь сожитель есть — как-то не с руки его менять.

— У меня и мысли такой не было.

— Хочешь сказать, что я тебе не нравлюсь?

— Очень нравишься.

— То-то же. Знаю я вас, кобелей.

Возле дома охраны мы с ней расстались.

На смене был охранник Миша — бывший мент из Читы. Он повел меня к дому дяди Фёдора.

Дом дяди Фёдора был обставлен в том же ретро-стиле: шифоньер, комод, круглый стол и пара венских стульев, железная кровать.

— Располагайся, — сказал охранник, показав на матрац с подушкой без наволочки на панцирной сетке. — За постельным бельем зайдёшь в «Колхоз» к кастелянше. Там же наша столовая — трёхразовое питание. Кормят не очень — всё овощное, зато бесплатно.

И он ушёл.

Мне впервые предстояло жить в музее и спать на антикварной кровати. На комоде стояли в ряд семь слоников — от самого большого до самого маленького. Говорят, приносят в дом удачу.

Я взял и повертел в руках одну из фигурок — она была вырезана из бивня слона.

«Сколько же стоит сейчас такой раритет?» — подумал я, удивляясь безалаберности китайцев, доверивших мне, непонятно кому, столь дорогие экспонаты.

Затем мое внимание привлёк граммофон с трубой. Я покрутил заводную рукоятку и опустил иголку на пластинку с лейблом POLYDOR и надписью:

«Харбин — папа. Фокстрот»

Сквозь треск старой пластинки раздались бравурные звуки мелодии и бодрое пение:

«Харбин — прелестный город,

Харбин — весёлый город

В далеком Маньчжу-го,

Теперь Маньчжу-ди го.

Живётся здесь привольно:

Все сыты, все довольны,

Хоть и за рубежом,

Но с золотым рублем!

Живут Эс-Эм-Же-Де-ки,

Фашисты и Эс-Де-ки,

Свободно и легко,

Хотя и далеко…»

«В старину живали деды веселей своих внучат, — подумалось мне. — Такой диск в антикварном магазине стоил бы тысячу долларов».

«Русский Золотой театр»

На обеде в столовой я встретил Марину с её бойфрендом.

— Знакомьтесь, — сказала она.

Мы представились друг другу:

— Яша.

— Валера.

— Приходи вечером в «Русский золотой театр» на наше выступление, — пригласила Марина.

Большой зал, в котором проводятся выступления русских артистов, вмещает около сотни посетителей, сидящих за четырёхместными столиками. Столики обслуживают русские официанты, одетые под трактирных половых. В меню — блюда русской кухни: борщ с майонезом, мясная котлета с толчёной картошкой, селёдка под шубой, пиво «Жигулёвское» и водка «Московская». Хлеба в меню нет.

Гости осторожно пробуют экзотические блюда, в основном налегают на пиво. Не закусывая, быстро пьянеют, но держат себя прилично.

Начинается культурная программа.

Оперная дива, в длинном платье синего бархата с необъятным бюстом в глубоком декольте и с грустными глазами недоенной коровы, пронзительным сопрано исполняет арии на итальянском языке.

Поддатый Валера в казачьей форме поет под гитару «Поручик Голицын», «Есаул» и прочий белогвардейский репертуар, перемежая его блатным шансоном типа «Владимирский централ» и «Чубчик кучерявый».

Девушки из кордебалета отплясывают канкан, задирая юбки с оборками, синхронно поднимая стройные ножки в сетчатых чулках и показывая при этом кружевные трусики.

Одно слово — артисты!

Но где же Марина?

В зале гаснет освещение, раздвигается занавес и на сцене в круге света от прожектора появляется регулировщица дорожного движения на цилиндрическом постаменте с шестом — в милицейской форме и с черно-белым полосатым жезлом. Я узнаю Марину.

Под музыку в стиле диско Марина пританцовывает и сбрасывает с себя одежду. На пол летят китель, юбка, гимнастерка, лифчик. Регулировщица остается в одной лишь фуражке и в сапогах выше колен. Ее киска прикрыта маленьким чёрным треугольником. Наконец, Марина развязывает на крестце узел бантиком, и треугольничек тоже летит на пол. Марина крутится на шесте. Что она вытворяет с жезлом!

Наигравшись с палкой, Марина снимает с причёски заколку, и ее белокурые локоны водопадом спадают на плечи. Она спускается в зал, подбегает к столикам и своими большими раскрепощёнными персями бьет китайцев по носам.

На следующее утро мы встретились на завтраке в столовой.

— Ну как, понравился мой номер? — спросила Марина.

— Номер как номер, — ответил я уклончиво.

— Ты считаешь стриптиз постыдным?

— Не больше, чем работа официанта.

— Поглядим, кем здесь будешь ты, — пророчески сказала Марина.

И она как в воду смотрела.

Моя работа заключалась в том, что я ходил по деревне и играл на балалайке. Я изображал русского деревенского парня — картуз с лаковым козырьком, украшенный розой; вышитая рубаха на выпуск, подпоясанная шнурком с кистями; шаровары и лапти с онучами.

Помаленьку знакомлюсь с обитателями деревни.

Под вывеской: «Армянский шашлык» скучает русский парень. Это Петя из Благовещенска. Он жалуется мне:

— Пригласили работать поваром, а поставили на мангал. А китайцам этот армянский шашлык на фиг сдался — у них свой. Уйгурский, на деревянных шпажках — пародия на шашлык.

— А что тебе дома не сиделось?

— В Благовещенске у поваров безработица. Ни одного русского ресторана уже не осталось — одни чифаньки китайские.

— А почему ты здесь не на кухне?

— Там повара китайцы, и готовят русские блюда на свой манер, добавляя китайские приправы и специи.

— ?! — молча удивился я.

— Сюй говорит, иначе китайские гости вообще есть не станут.

— Тебе здесь нравится?

— А что, крыша над головой и жрачка есть. Дальше видно будет. Подучу китайский язык и подамся на юга. Говорят, в Гуанчжоу есть русские рестораны. Я все-таки торгово-кулинарный техникум окончил — технолог общественного питания.

Дом «Русский художественный салон» имеет летнюю мансарду. В самом доме находится салон-магазин с картинами современных российских художников, а в мансарде живет Володя. С ним я познакомился в колхозной столовой. Володя — художник из Иркутска.

— Мой дед Афанасий Бобров был известным в Харбине галерейщиком и меценатом. Помогал русским художникам, сбежавшим сюда от большевиков. Снимал им квартиры, заказывал у них картины. Художники Бобровского кружка, как их называли, выезжали на Солнечный остров на пленэр. Перед тем, как в 1956 году вернуться в Россию, он передал картинную галерею в дар правительству КНР. В годы культурной революции хунвейбины топили этими картинами печки, — рассказал он. — А дед еще раньше помер на поселении в Казахстане.

Я живо вообразил, как жарко горели в Харбине поломанные деревянные рамы и холсты со слоем масляных красок. И как меценат и галерейщик Бобров в саманном бараке под Джезказганом топил печку верблюжьим помётом.

— А что, разве нельзя было эмигрировать, к примеру, в Австралию?

— Поверил советскому консулу, пригласившему харбинскую интеллигенцию в СССР строить коммунизм.

— А ты что здесь делаешь?

— Работаю по договору. Сюй дал мне бесплатно жилье и питание, холсты, кисти и краски. За месяц я должен нарисовать три картины, он выставляет их на продажу, а выручку мы делим пополам. Заодно я изучаю китайскую живопись гохуа.

— И много картин уже продал?

— Пока ни одной. Я здесь всего неделю.

Я посмотрел картины в салоне. В основном были изображены исторические места Харбина: Софийский собор, железнодорожный виадук, гостиница «Модерн».

Гримаса судьбы. Внук мецената работает за тарелку борща, приправленного маласянем.

В домике тети Алены живет Михалыч из… откуда он не говорит. Он — правая рука Сюя, администратор деревни. Держит целое натуральное хозяйство — посадил огород, завёл курей, откармливает поросенка. У Михалыча есть идея-фикс — он хочет наладить поставку в харбинские рестораны солёных огурцов и помидоров.

— А китайцам это надо? — подвергаю сомнению его начинание.

— Китайцам нет, а русским туристам к водочке такая закусь очень даже нужна.

— И много продаёшь?

— Пока по ведру в день. Но есть тенденция к росту.

Да, какого только народу ни забросило сюда из России.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s